— спокойные, ясные, без тени тревоги. — Смерть каждый день. Молодые мальчишки, крик, кровь… Потом я вернулась и поняла: не могу больше. В больнице не могу. Не потому, что боюсь, а потому… — она вздохнула, — потому что перегорела, наверное. Душа не принимает больше эту боль. Вот и работаю теперь в конторе, бумажки перебираю. Тихо, спокойно. А мне нравится.

Она снова взялась за чайник, подливая кипятку.

— А вы, Иван Павлович, много таких случаев видели? Ну, смертей этих?

— К сожалению, много. В больнице всегда так — кого-то излечиваешь, а кого-то… не успеваешь, не можешь. Случаи разные бывают, порой совсем безнадежные.

— Понимаю вас. Я много видела на фронте, — сказала вдруг Варвара. — Раненые просили: «Доктор, сделайте что-нибудь. Не могу больше». А что мы могли? Морфий, перевязки. Иногда просто сидели рядом, держали за руку. А они всё равно умирали. В муках. Кричали, проклинали. А потом, когда боль становилась невыносимой, молили о смерти как о спасении. И мы не могли им помочь. Не могли.

Варвара вдруг замолчала, словно задумалась о чем-то. На секунду её лицо стало чужим, далёким, будто она смотрела сквозь стены, сквозь годы, сквозь всё, что было потом. Когда она заговорила, голос её был тихим, ровным, почти безжизненным.

— В шестнадцатом, под Брусиловским прорывом был случай. Мы тогда принимали раненых сутками, без сна, без отдыха. Они шли потоком — кто на носилках, кто сам полз. А крови было столько… Я до сих пор её чувствую. Запах.

Она замолчала, глядя в пустоту. Пальцы её, спокойные до этого, вдруг сжались в кулаки.

— Принесли одного. Мальчишка совсем, лет семнадцати, наверное. Солдатик, из новобранцев. Живот ему разворотило осколком, кишки наружу. Он кричал, Иван Павлович. Кричал так, что у меня до сих пор этот крик в ушах стоит.

Варвара сглотнула, провела рукой по лицу.

— Я его перевязывала. Пыталась. Понимала, что бесполезно — повреждена аорта, внутреннее кровотечение. А он схватил меня за руку. Сил у него было — как у ребёнка. Но он держал. И смотрел. Глаза такие — огромные, синие, детские. И всё ждал, что я его спасу. Верил.

Она посмотрела на свои руки, на тонкие пальцы, сжатые в замок.

— А я не могла. Ничем не могла. Только морфий — и то в конце. Потому что раненых было много, а морфия — мало. Надо было беречь для тех, кто выживет. — Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Он умер к утру. Кричал почти всю ночь. А под конец уже не кричал, только смотрел на меня и шептал: «Сестрица, ну помоги же… сестрица… сделай что-нибудь… дай уйти… устал…».

Она подняла глаза на Ивана Павловича. В них не было страха, не было вызова. Только глубокая, давняя, неутолённая боль.

— Мальчика того я до сих пор помню. Каждую ночь. Его глаза, голос: «Сестрица, ну помоги же…» Я не смогла ему помочь. А должна была. Может, если бы тогда я была смелее… — Она вдруг встрепенулась, обернулась к доктору. — Вот поэтому, наверное, и не захотела больше лечить. Уж лучше с бумажками возиться. Хотите еще чаю?

Иван Павлович поднялся, чувствуя, как тяжело даётся ему это простое движение.

— Нет, хватит. Признаться, пора уже идти. На минутку заглянул, погреться. Спасибо вам, Варвара Тимофеевна. За чай. За пирожки. Очень вкусно. Давно таких не пробовал.

— Ну что вы, Иван Павлович, — Варвара тоже встала, оправила передник. — Это вам спасибо, что зашли. А то я всё одна да одна. Николай на работе, а поболтать с кем-то и хочется. Вы уж не сердитесь, что я вам про войну рассказала. Накипело, видно.

— Что вы, что вы, — Иван Павлович постарался улыбнуться как можно естественнее. — Мне было очень интересно. И важно. Война… она многих меняет. И не всегда эти изменения заметны сразу.

— Истинно так, — кивнула Варвара, поправляя край скатерти. — Я вот себя иногда не узнаю. Кажется, что та, довоенная, — это совсем другой человек. А эта… — она усмехнулась, — эта пироги печёт, цветы поливает, мужа ждёт с работы. И тихо-мирно живёт. Никто и не подумает.

Она говорила это спокойно, будто не было в её словах второго дна. Или будто оно было, но она не хотела его показывать. Иван Павлович не знал. И уже не хотел знать.

— Варвара Тимофеевна, — сказал он, уже взявшись за дверную ручку. — Вы… вы берегите себя. И Николая Ивановича. Хороший он человек.

— Знаю, — просто ответила она. — Я его берегу. Как могу. А вы к нам ещё заходите, Иван Павлович. Я вам других пирожков напеку. С яблоками. Николай говорит, мои яблочные — самые лучшие в городе.

— Обязательно.

Он вышел на крыльцо, и дверь за ним тихо закрылась. За спиной послышалось тихое пение — Варвара, видно, принялась за уборку и напевала что-то старинное, тягучее. Голос у неё был негромкий, но чистый, и мелодия плыла из приоткрытой форточки, смешиваясь с шумом ветра.

У калитки он оглянулся. В окне мелькнула тень — Варвара подошла зачем-то к окну. На секунду ему показалось, что она смотрит на него, но свет падал так, что лица было не разглядеть. Только силуэт — тонкий, прямой, с платком на плечах.

Он вышел на улицу и медленно пошёл в сторону больницы. Ноги не слушались, голова была тяжёлой, словно он не чай пил, а набрался тяжёлого, дурманящего зелья.

Варвара. Её слова о мальчике, который кричал всю ночь. Её руки, сжимающие чашку. Её спокойные глаза, когда она говорила о смерти.

Он понял. Но что ему делать с этим пониманием? Как рассказать Березину, что его жена — та самая, которую он вынес с войны, которую любил и берёг, — убивает людей? Как смотреть ему в глаза? Как говорить эти слова?

А может, Березин знает? Может, он тоже считает, что она права? Может, они вместе…

Нет. Не может быть. Березин — врач, честный, прямой, преданный своему делу. Он не смог бы молчать, если бы знал. Не смог бы смотреть в глаза пациентам, зная, что его жена выходит по ночам убивать.

Значит, он не знает. Значит, это только её тайна. Её и теперь его.

Иван Павлович остановился посреди улицы, поднял лицо к небу. Ветер нёс с Волги сырость и холод.

Ему нужно было идти в