Улыбка мертвеца - Тим Волков

Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 1

Второй кабинет народного комиссара здравоохранения помещался в бывшем особняке страхового общества «Якорь» на Сретенском бульваре. Здание было огромным, холодным, с высокими потолками и анфиладами комнат, где теперь вместо чиновников страховой компании сидели ответственные товарищи в кожаных тужурках и гимнастерках. Пахло здесь уже не сигарами и духами, а махоркой, мокрыми шинелями и казенными щами — запахами новой эпохи.

Иван Павлович Петров поднимался по широкой мраморной лестнице, стараясь не думать о том, что каждый шаг отдается в висках глухой, усталой болью. Последние недели выдались тяжелыми — совещания, комиссии, бесконечные докладные записки. Он уже забыл, когда спал больше четырех часов подряд. Вызов к Семашко застал его в лаборатории, где он вместе с молодыми химиками корпел над очередной пробой — искали способ ускорить выделение пенициллина. Телефонистка из приемной сказала коротко: «Николай Александрович просит зайти. Срочно. Лично».

Срочно. Лично. Эти слова в устах Семашко означали всегда одно — что-то случилось. Что-то, что не терпит отлагательств и не доверяется бумаге.

Петров толкнул тяжелую дубовую дверь с табличкой «Народный комиссар здравоохранения РСФСР». Секретарша, немолодая женщина с усталыми глазами и вечным карандашом за ухом, кивнула ему:

— Проходите, Иван Павлович. Вас ждут.

Семашко сидел за огромным столом, заваленным бумагами так, что самого хозяина было почти не видно. Над столом висел портрет Ленина в простой деревянной рамке, на подоконнике чахла герань в глиняном горшке — единственное живое пятно в этой канцелярской пустыне. Нарком выглядел усталым до крайности: мешки под глазами, осунувшееся лицо, седина в рыжеватой бородке стала заметнее, чем месяц назад. Он курил — папироса дымилась в пепельнице, хотя в кабинете было накурено так, что хоть топор вешай.

— Присаживайся, Иван Павлович, — Семашко махнул рукой на стул, даже не поднимая головы от бумаг. — Сейчас, только закончу…

Петров сел, положил на колени папку с отчетами, которые захватил на всякий случай. Минуту было слышно только скрип пера и тиканье настенных часов. Потом Семашко отложил бумагу, снял пенсне, протер его платком и наконец поднял глаза на гостя.

Взгляд у наркома был тяжелый, обеспокоенный.

— В Спасске-на-Волге, — сказал он без предисловий, — происходит неладное.

Иван Павлович насторожился. Спасск-на-Волге он знал — небольшой губернский город, купеческий, с набережной, собором и старыми купеческими особняками. Место тихое, Богом забытое.

— Что именно? — спросил он.

Семашко протянул ему тонкую папку, перевязанную бечевкой. Петров развязал узел, раскрыл. Внутри были несколько листов, исписанных убористым почерком, и медицинские заключения.

— Читай, — сказал нарком, закуривая новую папиросу. — Я введу в курс.

Он встал из-за стола, подошел к окну, за которым моросил мелкий осенний дождь.

— За последние два месяца в Спасске зафиксировано восемь случаев внезапной смерти. Люди среднего возраста — от тридцати до пятидесяти лет. Мужчины и женщины. Разного социального положения: учитель, бывший офицер, торговец, жена инженера, священник… Никакой связи между ними, на первый взгляд, нет. Но есть одна общая деталь.

Семашко повернулся, и его глаза, подсвеченные тусклым светом из окна, казались почти черными.

— Все умерли во сне. Все. Без агонии, без криков, без судорог. Просто заснули и не проснулись. На лицах — выражение абсолютного покоя. Почти блаженства. Родственники в один голос говорят: умершие выглядели так, будто им приснился самый счастливый сон в жизни. И они улыбались во сне. Никаких признаков болезни, никаких симптомов. Никто ни кашлял, никакой температуры, никаких иных проявлений. Просто умерли.

Петров почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он перелистывал заключения. Вскрытия проводили — скупо, по-казенному, но проводили. Никаких следов отравления, никаких признаков удушья, никаких кровоизлияний в мозг. Сердце? У троих были проблемы, но не смертельные. Остальные — здоровы как быки, если верить документам.

— Местные врачи разводят руками, — продолжал Семашко. — Пишут в заключениях: «Синдром внезапной смерти невыясненной этиологии». Красиво звучит, правда? А по сути — ничего не значат. Они просто не понимают, что происходит.

Он вернулся к столу, сел, тяжело опершись на локти.

— Я получил это донесение три дня назад. Сначала хотел послать обычную комиссию. Но потом подумал… Иван Павлович, я переживают.

Петров поднял глаза от бумаг. Семашко — «красный нарком», один из самых влиятельных людей в Советской России, правая рука Ленина в медицинских делах, — сказал это просто и без пафоса. «Я переживаю».

— Из-за чего именно, Николай Александрович?

Семашко погасил папиросу, тут же закурил новую.

— Восемь смертей за два месяца. Это не эпидемия, скажешь ты. Верно. Но если это заразно — а мы не знаем, заразно или нет, — то к зиме мы можем получить десятки, сотни таких случаев. А допустить этого ни в коем случае нельзя! Еще одна эпидемия… ты понимаешь, к какому напряжению это приведет.

— Понимаю, — кивнул доктор.

— Ты поедешь, Иван Павлович, — сказал Семашко, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты поедешь и разберешься. Не для отчета, не для галочки. Ты поедешь, чтобы я мог спать спокойно. Потому что если это новая зараза, мы должны знать о ней все. А если это… другое, — он снова сделал паузу, — то тем более.

Петров кивнул. Он уже понял, что отказов здесь не принимают. Да он и не собирался отказываться.

— Кто меня встретит на месте? — спросил он деловито, убирая папку в свой портфель.

— Местный врач, Николай Иванович Березин. Он первым забил тревогу. Толковый, говорят, мужик, из земских. Он тебе все покажет, со всеми познакомит.

Петров поднялся, поправил портфель под мышкой.

— Когда выезжать?

— Завтра утром. Поезд до Спасска идет сутки. Возьми с собой кого-нибудь из молодых, если нужно. Помощника, фельдшера.

— Не нужно. Сам справлюсь.

— И правильно, — Семашко чуть замялся. — Жену тоже не бери. Если это зараза… сам понимаешь. Ни к чему близкими рисковать.

Семашко подошел к нему, положил руку на плечо. В этом жесте было что-то отеческое, теплое, что редко прорывалось в их официальных отношениях.

— Будь осторожен, Иван Павлович. Что-то мне подсказывает — это дело не простое. Очень непростое.

Петров посмотрел в глаза наркому.

— Я понял, Николай Александрович. Сделаю все, что смогу.

Они пожали руки. Иван Павлович вышел из кабинета, и тяжелая дубовая дверь закрылась за