Они вышли из дома. Утро окончательно вступило в свои права — туман рассеялся, небо посветлело, даже солнце попыталось выглянуть из-за туч. Город жил своей обычной жизнью.

Иван Павлович шагал рядом с Березиным по Московской улице, и в голове его уже выстраивался новый план. Документы, разговоры, анализ. И главное — попытаться понять, что объединяет этих восьмерых, кроме смерти и улыбки.

— Николай Иванович, — спросил он, когда они завернули за угол, — а вы сами-то что думаете? Есть у вас какая-то версия?

Березин замедлил шаг, задумался. Потом покачал головой.

— Версий много, Иван Павлович. И все — одна чуднее другой. То ли зараза какая-то, что мозг поражает, но без следов. То ли яд, который рассасывается бесследно. То ли… — он помолчал, — то ли и вправду что-то потустороннее. Только вы уж не смейтесь, я человек земской закалки, в бога не очень верю, но когда видишь эти лица… — Он снова покачал головой. — Сам не знаю, что и думать.

— Я не смеюсь, — серьёзно сказал Петров. — Я тоже много чего видел. И знаю одно: если явление необъяснимо, значит, мы просто ещё не нашли объяснения.

— Дай-то бог, чтобы нашли, — вздохнул Березин. — Дай-то бог.

Они подошли к двухэтажному зданию из красного кирпича с вывеской «Спасская городская больница». Дверь была открыта.

Спасская городская больница оказалась именно такой, какой Иван Павлович и представлял себе провинциальный стационар: двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах, длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Вездесущие мухи бились в мутные стёкла, санитарка в замызганном халате тащила ведро с водой, из-за дверей доносились стоны и приглушённый кашель.

Березин шагал быстро, привычно лавируя между встречными — молоденькой сестрой милосердия, пожилым фельдшером с заспанным лицом, мужиком с перевязанной рукой. Петров едва поспевал за ним.

— У нас морг в подвале, — бросил Березин через плечо, сворачивая в полуподвальный коридор. — Места мало, холодно, сыро, но пока терпимо. Трое последних там лежат, не успели похоронить. Остальных уж схоронили, с теми только по документам работать.

Они спустились по скрипучей деревянной лестнице. В подвале было темно, пахло сыростью, формалином и ещё чем-то сладковато-тяжёлым — запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, но для Петрова это был рабочий, привычный воздух.

Березин зажёг керосиновую лампу, висевшую у входа, и поднял её выше, освещая помещение. Морг оказался маленькой комнатой с каменными стенами, двумя цинковыми столами посередине и деревянными стеллажами вдоль стен. На одном из столов под белыми простынями угадывались очертания человеческих тел.

— Трое, — подтвердил Березин, ставя лампу на табурет. — Учитель, офицер и… — он заглянул в свои записи, приколотые к доске на стене, — … женщина, жена инженера. Её третьего дня привезли. Остальных, тех, кто пораньше, уж схоронили, семьи торопились. По обычаю, на третий день хоронят, не дожидаются. Я просил повременить, да разве ж вразумишь. Люди тут упертые, набожные.

Он снял простыню с первого тела.

Иван Павлович подошёл ближе. На столе лежал мужчина лет сорока, худощавый, с тонкими, интеллигентными чертами лица. Одет он был в то, в чём умер, — простую холщовую рубаху, теперь уже больничную, казённую. Но главное было не в одежде.

Лицо его было совершенно спокойно. Глаза закрыты, веки опущены ровно, без судороги. Мышцы расслаблены. И на губах — застывшая, чуть заметная улыбка. Не усмешка, не оскал, а именно улыбка — мягкая, умиротворённая, какая бывает у человека, который видит самый счастливый сон в своей жизни.

Петров смотрел и не мог отвести взгляд. За двадцать лет практики он видел тысячи мёртвых лиц — в моргах, в полевых госпиталях, на улицах, в домах. Видел гримасы боли, страха, отчаяния. Видел спокойствие, достоинство, даже радость избавления от страданий. Но такого — никогда.

— Учитель, — тихо сказал Березин, подтверждая догадку. — Александр Петрович Миронов, сорок один год, преподавал историю в мужской гимназии, потом в советской школе. Жена, двое детей. Были… Ничем не болел, жалоб не было. Лёг спать — и не проснулся. Утром жена пришла будить — а он уже холодный. И улыбается.

— А жена с детьми? Ни на что не жаловались?

— Нет, жена не жаловалась. А дети… У него двойня, была, девочки. Так они два года назад умерли — утонули, когда в речке купались. Трагедия конечно была. Так что только жена…

— Понятно, — хмуро сказал доктор.

И перешёл ко второму столу.

Березин сдёрнул простыню.

— А это штабс-капитан Сергей Ильич Ковалёв, тридцать шесть лет. Бывший офицер, после демобилизации нигде не служил, жил тихо, с сестрой. Сердце? Возможно. Но вскрытие показало — сердце в пределах нормы. И опять — улыбка.

Иван Павлович наклонился над офицером. Те же закрытые глаза, то же выражение абсолютного покоя. Уголки губ чуть приподняты, щёки расслаблены, ни следа напряжения. Человек, умерший в момент наивысшего блаженства.

Третье тело — женщина лет тридцати пяти, с правильными, красивыми чертами лица. Анна Сергеевна Строганова, жена инженера, мать троих детей. То же выражение. Та же улыбка.

Петров выпрямился, выдохнул. Руки его слегка дрожали — не от страха, от напряжения. От чувства, что он стоит перед чем-то совершенно необъяснимым.

— Николай Иванович, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы говорили, вскрытия проводили. А что показали лёгкие?

— Лёгкие чистые, — ответил Березин, перелистывая свои записи. — Ни отёка, ни крови, ни слизи. Дышали свободно до последнего момента.

— А мозг? Кровоизлияния? Опухоли?

— Ничего. Я сам смотрел. Мозг как мозг. Сосуды в порядке.

— Сердце?

Березин пожал плечами.

— У учителя — небольшое расширение левого желудочка, но для его возраста — некритично. У офицера — здоровое. У женщины — и вовсе как у двадцатилетней. Не от сердца умерли.

Петров подошёл к первому телу, взял руку учителя, внимательно осмотрел пальцы, запястья. Никаких следов уколов, ранок, повреждений. Кожа чистая, бледная, обычная для мертвеца. Он перешёл к офицеру, потом к женщине. То же самое.

— Я смотрел, — негромко сказал Березин. — Всех осматривал. Ни царапины, ни ссадины, ни следа от укола. Ничего.

— Отравление?

— Тоже думал. Но если бы яд — были бы следы в желудке, в крови. Анализы не делали, сами понимаете, лаборатории у нас нет, но по косвенным признакам… Нет, Иван Павлович. Ни