В коридоре было тихо и пусто. Только где-то вдали хлопала форточка, да слышались приглушенные голоса из других кабинетов. Петров медленно спускался по мраморной лестнице, и в голове его уже выстраивался план действий.

Спасск-на-Волге. Восемь мертвых. Улыбки на лицах.

Дело, кажется, намечалось и в самом деле непростое.

* * *

Поезд тащился до Спасска-на-Волге почти сутки. Вагон был третьего класса — жёсткие деревянные лавки, набитые битком мешочники, красноармейцы, бабы с детьми и неизменные куры в плетёных корзинах. Пахло махоркой, кислой капустой и мокрыми портянками. Иван Павлович примостился у окна, положив портфель на колени, и смотрел, как за стеклом проплывают перелески, полустанки, сожжённые усадьбы и свежие братские могилы у насыпей. Гражданская война оставила свои отметины на каждом версте.

Добравшись до станции Бережная, доктор сошел. Дальше — паром. Сообщение между двумя половинами Спасска держалось на паромной переправе.

Утро выдалось туманное, серое, по-осеннему зябкое. Волга дышала холодом, вода казалась свинцовой, а низкие облака цеплялись за маковки собора на том берегу. Иван Павлович спустился по деревянным сходням к пристани, где уже толпился народ — бабы с корзинами, мужики с мешками, несколько красноармейцев с винтовками, какой-то прилично одетый господин в котелке, явно залётный, вроде самого Петрова.

Паром — плоская, неуклюжая баржа с низкими бортами — медленно полз от противоположного берега, толкаемый вёслами двух дюжих перевозчиков. Народ на пристани переминался с ноги на ногу, покрикивал, переругивался. Иван Павлович отошёл в сторонку, присел на корточки, закурил. Дым таял в тумане, смешиваясь с речной сыростью.

Паром ткнулся в деревянный настил, перевозчики перекинули сходни. Народ хлынул на берег — кто в город, кто, наоборот, к пристани, чтобы плыть обратно. Иван Павлович шагнул на скользкие доски, нашёл местечко у борта, опёрся на перила. Рядом сгрудились люди.

Паром отчалил. Вёсла мерно заскрипели в уключинах, баржа качнулась, пошла через реку. Туман клубился над водой, скрывая берега, и казалось, что плывёшь не через Волгу, а через молоко, через какую-то первозданную пустоту.

И тут Иван Павлович заметил его.

Мужчина стоял у противоположного борта, отдельно от всех, почти у самой кромки. Он был в простом крестьянском армяке, в низко надвинутой кепке. Лица не разглядеть, но вся фигура выражала такую глубокую, безысходную печаль, что мимо неё невозможно было пройти. Плечи его вздрагивали. Он плакал — тихо, беззвучно, не стесняясь слёз, но и не привлекая к себе внимания. Люди косились на него и отводили глаза — каждый в этом городе нёс свою ношу, чужая боль никого не удивляла.

Но Петров не мог пройти мимо. Что-то в этом человеке — может быть, эта абсолютная, беззащитная горечь — заставило его подойти.

— Простите, — тихо сказал Иван Павлович, останавливаясь рядом. — Вам плохо? Может, помощь нужна?

Мужчина вздрогнул, поднял голову. Лет сорока, осунувшееся, небритое лицо, красные от слёз глаза. Обычный русский мужик, каких тысячи — работяга, каких война и смута превратили в тень.

— Какая уж тут помощь, барин, — глухо ответил он, вытирая лицо рукавом. — Никто не поможет.

— Я доктор, — мягко сказал Иван Павлович. — Может, с вами приключилось что? Болит что?

Мужик горько усмехнулся, мотнул головой.

— Не болит уже ничего. Душа болит, господин доктор. Душа.

Он замолчал, глядя в туманную воду. Паром мерно покачивало. Где-то закричали чайки.

— Жена у меня померла, — выдохнул он наконец, и голос его дрогнул. — Третьего дня. Болела долго. — Он снова всхлипнул. — Тридцать лет вместе прожили, господин доктор. Троих детей вырастили. Внуков нянчили. А она взяла и ушла.

— Как звали вашу жену? — спросил тихо Иван Павлович.

— Анной. Аннушкой я её звал. Красивая была, добрая. — Мужик вытер глаза, посмотрел на Петрова с какой-то странной, отчаянной надеждой. — А вы, господин доктор, из Москвы, поди? Не здешний. Говорите чем поможеть можете. А уже ничем. Спасти… А мою Аннушку уже не спасёте. И меня спасать не надо. Мне без неё… — Он махнул рукой, не договорив.

— Как вас зовут? — спросил Петров.

— Егором. Егор Кузьмич Смирнов. Столяр я. Вон, в Заречье живу, на Покровской улице.

Паром ткнулся в берег. Люди зашевелились, заторопились к сходням. Егор Кузьмич поправил кепку, кивнул Петрову на прощание и, не оглядываясь, побрёл в толпу, сгорбленный, потерянный, невидящий.

Иван Павлович посмотрел ему вслед.

Он сошёл на берег.

Город лежал на высоком волжском берегу, и от пристани к нему вела длинная деревянная лестница, местами подгнившая и шаткая. Иван Павлович вдохнул свежий речной воздух с примесью дыма, рыбы и дегтя. Солнце уже клонилось к закату, золотя купола собора и верхушки тополей.

Город открывался перед ним неспешно, как старая фотография из семейного альбома. Широкие купеческие улицы с каменными особняками в два этажа, где когда-то жили хлебные торговцы и пароходчики, теперь стояли наполовину пустыми, с выбитыми стёклами и заколоченными дверями. Революция и здесь прошлась своим пыльным веником. Но жизнь теплилась — внизу, на базаре шумела толпа, извозчики покрикивали на лошадей.

Иван Павлович нанял пролётку до гостиницы. Возница, пожилой мужик с седой бородой и хитроватым прищуром, окинул пассажира цепким взглядом, оценивая — кто таков, свой или залётный.

— В «Славянский» подкину, барин? Или в «Коммерческое подворье»? — спросил он, трогая вожжи.

— А что лучше?

— «Славянский» чище, но нынче там военный постой. А в «Коммерческом» тихо, купцы раньше останавливались. Нонеча — командировочные больше.

— Вези в «Коммерческое».

Пролётка покатила по булыжной мостовой, подпрыгивая на выбоинах. Город жил своей неспешной, провинциальной жизнью. Лавки торговали вяло, у пивной толпился народ, на углу двое беспризорников грызлись из-за краюхи хлеба. Женщина в платке тащила за руку упирающегося мальчишку. Обычный вечер обычного города, каких теперь сотни по России.

«Коммерческое подворье» оказалось двухэтажным зданием из красного кирпича с вывеской, на которой ещё можно было разобрать буквы старой орфографии. Внутри пахло воском, мастикой и ещё чем-то неуловимо дореволюционным — может быть, теми самыми купцами, что когда-то останавливались здесь с чаями и икрой.

Портье, сухой старичок в клетчатом жилете поверх косоворотки, принял командировочное удостоверение с таким видом, будто ему ежедневно предъявляли документы из Наркомздрава.

— Номер люкс, Иван Павлович? Или попроще?

— Попроще. На сколько дней — не знаю.

— Тогда двенадцатый. Окна во двор, тихо. Чисто, бельё свежее, сам проверял. — Старичок протянул ключ на тяжёлой латунной бляшке. — Ужинать будете? Столовая на первом этаже. Кормят