class="p1">Город просыпался. Булыжная мостовая была ещё мокрой после ночного дождя, лужи отражали серое небо. По тротуарам спешили люди — кто на службу, кто на базар. Извозчик проехал мимо, лошаденка его, худая и чахлая, процокала копытами по камням. Где-то залаяла собака, зазвонил колокол — не то к заутрене, не то просто так, по привычке.

Иван Павлович шёл не спеша, впитывая атмосферу города. Собор, о котором говорил портье, оказался величественным, трехглавым, с золотыми куполами, которые, впрочем, облупились и местами почернели. У входа сидели нищие, протягивая руки к редким прохожим. Революция революцией, а нищие остались — вечные спутники русских городов.

Свернув на Московскую, Петров сразу увидел дом Некрасова — двухэтажный особняк из тёмно-зелёного кирпича, с высокими окнами и чугунными решётками на первом этаже. Дом выглядел солидно, по-купечески, но и здесь время оставило свои отметины: штукатурка кое-где облупилась, одна из решёток была погнута.

Иван Павлович поднялся на крыльцо, нашёл табличку — медная, с гравировкой «Доктор Н. И. Березин», старая, дореволюционная, но аккуратно начищенная. Позвонил.

Дверь открыли почти сразу. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, высокий, чуть сутулый, в расстёгнутом сюртуке поверх помятой рубашки. Лицо его было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами — верный признак бессонной ночи. Русые волосы, тронутые ранней сединой на висках, были взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой и забыл причесаться. Но глаза — внимательные, серые, живые — смотрели остро и цепко, выдавая в человеке острый ум и привычку всё замечать.

— Вам кого? — спросил он хрипловатым со сна голосом, но в следующую секунду уже поправился, заметив портфель и столичную одежду гостя. — А, вы, верно, из Москвы? Ко мне?

— Иван Павлович Петров, — представился доктор, протягивая руку. — От товарища Семашко. Вы — Николай Иванович Березин, я полагаю?

— Он самый, — Березин крепко, но устало пожал руку. — Проходите, ради бога. Извините за беспорядок — ночь тяжёлая выдалась. Я только с порога.

Он посторонился, пропуская гостя в прихожую. Внутри пахло лекарствами, йодом и ещё чем-то неуловимо больничным — привычный для Петрова запах, но здесь, в жилом доме, звучавший немного чужеродно.

— Вы, я вижу, тоже не спали, — заметил Иван Павлович, снимая пальто.

Березин усмехнулся устало, провёл рукой по волосам, подтверждая догадку.

— Не то слово, Иван Павлович. Вызвали на роды, да на ту сторону. Если б вы знали, как я рад, что вчера же и решил возвращаться. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалый страх. — Слышали уже про переправу?

— Краем уха, на пристани говорили. Говорят, паром разбило корягой.

— Не просто разбило — в щепки, — Березин вздохнул тяжело. — Я на последнем рейсе успел уйти из Бобровки. Часов в одиннадцать вечера. Роды там принимал, тяжёлые, женщина на волоске висела. Еле выходили. А потом… сам не знаю, что меня дёрнуло назад. Чувство какое-то. Решил не ждать утра, пошёл на пристань — благо паром ещё ходил, последний рейс. Перевозчик ругался, говорил, вода поднимается, опасно. Но я настоял. И правильно сделал, как оказалось. — Он помолчал. — Часа через два после того, как я сошёл на этом берегу, паром разнесло. Если б я остался в Бобровке… — он не договорил, только махнул рукой. — Сколько бы людей без доктора осталось?

— Бог бережёт, — тихо сказал Иван Павлович.

— Или судьба, — криво усмехнулся Березин. — Ладно, проходите на кухню, там хоть чаю попьём. Я, признаться, так и не ложился — всё думал, как хорошо, что вернулся, да и отойти не мог. А тут вы.

Они прошли в небольшую, но чистую кухню с голландской печью в углу. На плите закипал чайник, на столе лежали раскрытые записи, какие-то медицинские бланки, стетоскоп. Видно было, что доктор работал допоздна, а может, и всю ночь.

— Садитесь, Иван Павлович. — Березин придвинул стул, сам сел напротив, потёр ладонями лицо, прогоняя сонливость. — Ну, рассказывайте. Семашко, значит, вас прислал. По поводу наших… мертвецов?

Петров кивнул, открывая портфель.

— Он очень обеспокоен, Николай Иванович. Восемь случаев за два месяца — это уже не случайность. Мы должны понять, что происходит. Если эпидемия… Ну вы и сами, думаю, понимаете.

— Конечно понимаю, — кивнул Березин. Он тяжело вздохнул и потянулся за папиросой, лежащей на краю стола. — Эпидемия… — Он закурил, выпустил дым в потолок. — Право, и не знаю даже что сказать даже. Первые два-три случая — мало ли, бывает, внезапная смерть, сердце, инсульт. Здоровье у всех разное. Да время не простое, кто-то витаминов не дополучает, кто-то и не доедает. Но когда пошло… И главное — лица, Иван Павлович. Вы бы видели эти лица. — Он прищурился, вспоминая. — Я пятнадцать лет практикую, всякое видел. Утопленников видел, удавленников, зарезанных. Но чтобы мёртвый улыбался — такого не было никогда. Это… это не укладывается в голове.

— Вы вскрытия проводили? — спросил Петров.

— Проводил. Три раза. Остальные — местный фельдшер, он же и патологоанатом у нас, но он… — Березин махнул рукой небрежно, — он больше по механическим повреждениям, а тут… Ничего, Иван Павлович. Совершенно ничего. Органы в порядке, следов отравления нет, сердце… ну, у троих было слабовато, но не смертельно. Остальные — здоровы как лошади. И все умерли во сне. Все как один.

— А родственники? Что говорят?

— В один голос: спать легли, как обычно, ни на что не жаловались. А утром — уже холодные. И на лицах — эта странная, блаженная улыбка. Некоторые даже говорили: «Глядите, как сладко спит». А он уже не спал.

— Мне нужно увидеть документы, — сказал Иван Павлович. — Все ваши записи, протоколы вскрытий, опросы родственников. И, если можно, поговорить с семьями умерших.

Березин кивнул, вставая из-за стола.

— Документы у меня в кабинете, часть — в земской управе, часть — в больнице. — Он взглянул на часы, висевшие на стене. — Сейчас половина девятого. Если хотите, можем прямо сейчас пойти в больницу. Я вам всё покажу на месте, а заодно и с коллегами познакомлю. Там и записи мои, и протоколы.

Он надел сюртук, поправил воротник, пригладил волосы — теперь перед Петровым стоял не домашний, усталый человек, а собранный, деловитый врач.

— Идёмте, Иван Павлович. Время не ждёт. Пока мы тут разговоры разговариваем, может, ещё