Петров задумался, глядя на три неподвижных, улыбающихся лица. Свет керосиновой лампы колебался, тени прыгали по стенам, и казалось, что мёртвые вот-вот откроют глаза.

— У меня есть версия, — сказал он медленно. — Предположение, не больше. Но оно объясняет внезапность и отсутствие следов.

Березин поднял брови.

— Слушаю.

— Синдром внезапной аритмической смерти, — произнёс Петров. — Нарушение сердечного ритма, которое не оставляет следов при вскрытии. Бывает при врождённых патологиях, иногда при сильном стрессе, иногда — без видимой причины. Сердце останавливается мгновенно. Человек даже не успевает проснуться.

— Это объясняет внезапность, — кивнул Березин. — Но не объясняет улыбок.

— Не объясняет, — согласился Петров. — Если сердце останавливается от аритмии, лицо искажается судорогой, бывает гримаса боли. А тут — полное спокойствие. Блаженство почти.

— Да и к тому же, — тихо добавил Березин. — У восьмерых — и такая редкая патология?

— Верно…

Они помолчали. В подвале было тихо, только где-то капала вода да слышалось далёкое движение наверху.

Иван Павлович подошёл к телу учителя, всмотрелся в его лицо. Спокойное. Счастливое почти. Что ты видел, Александр Петрович? Какую такую красоту, что она убила тебя на месте?

Он резко выпрямился.

— Мне нужно поговорить с родственниками. С теми, кто первыми обнаружили умерших. Кто-то из них живёт в городе?

— Да, — кивнул Березин. — Учитель Миронов — его вдова здесь, в городе. Офицер Ковалёв — с сестрой, она тоже в городе. Жена инженера — муж её здесь, я с ним говорил уже.

— Кто умер первым? По времени.

Березин заглянул в записи.

— Учитель Миронов. Потом офицер. Потом торговец. Потом священник, потом жена инженера.

— Значит, начинаем с учителя, — решил Петров. — Вдова Миронова. Где живёт?

— На Большой Посадской, дом семнадцать. Это недалеко, за собором. — Березин взглянул на Петрова с уважением. — Вы сразу к делу, я погляжу.

— Времени нет, Николай Иванович. Пока мы тут стоим, может, ещё кто-то заснёт навечно. Идёмте.

Они вышли из подвала, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь тучи, показался Петрову почти ослепительным после полумрака морга. Он глубоко вдохнул свежий воздух, пытаясь выветрить из лёгких запах смерти. Дышал и все никак не мог надышаться.

Глава 3

Дом на Большой Посадской оказался небольшим деревянным особнячком с мезонином, покрашенным когда-то в голубой цвет, но теперь облупившимся до серой древесины. Палисадник перед домом зарос травой, ставни на окнах были закрыты, и всё вместе производило впечатление запустения и тихой, неприкаянной печали.

Березин постучал в калитку. Никто не отозвался. Он постучал ещё раз, громче.

— Марья Ивановна! — крикнул он. — Это доктор Березин! Откройте, пожалуйста!

За ставнями мелькнула тень. Прошло ещё с полминуты, и на крыльцо вышла женщина. Лет сорока с небольшим, худая, в тёмном ситцевом платье и накинутом на плечи шерстяном платке. Лицо её было бледным, осунувшимся, с красными от бессонницы глазами и глубокими морщинами, которые появились явно не от возраста, а от горя.

Она молча отперла калитку, посторонилась, пропуская гостей во двор.

— Здравствуйте, Марья Ивановна, — мягко сказал Березин. — Простите, что беспокоим в воскресенье. Это Иван Павлович Петров, из Москвы, от народного комиссара здравоохранения. Он помогает нам разобраться с… ну, вы понимаете.

Женщина кивнула, бросив на Петрова быстрый, настороженный взгляд.

— Из Москвы? — переспросила она тихо. — Что ж, проходите в дом. Чай будете?

— Спасибо, Марья Ивановна, не откажемся, — ответил Петров, чувствуя, что отказ может обидеть хозяйку. Да и разговор за чаем всегда легче.

В доме было чисто, но неуютно. Та особенная чистота, которая бывает, когда в комнатах подолгу никто не живёт по-настоящему — когда всё на местах, всё прибрано, но нет той живой, тёплой атмосферы, что создаётся присутствием людей. Мебель старая, добротная, купеческой ещё работы, но уже немного обшарпанная. На окнах — кружевные занавески, на полу — домотканые половики.

Марья Ивановна провела их в горницу — просторную комнату с большим обеденным столом под скатертью, иконой в углу с теплящейся лампадкой и книжным шкафом, занимавшим всю стену. Книги — старые, в кожаных переплётах, явно собиравшиеся годами.

— Садитесь, господа, — сказала вдова, указывая на стулья. — Сейчас самовар поставлю.

— Марья Ивановна, не хлопочите, — попытался остановить её Петров, но она только махнула рукой.

— Мне не сложно. Посидите минуту.

Она вышла. Иван Павлович огляделся. Взгляд его упал на книжный шкаф. Кроме книг, на полках стояли безделушки — фарфоровые статуэтки, шкатулка, подсвечник. И фотографии. Несколько фотографий в рамках.

Он подошёл ближе, разглядывая их. На одной — свадебная, совсем старая, ещё дореволюционная: молодые Марья Ивановна и Александр Петрович, оба серьёзные, в нарядной одежде, глядят в объектив с тем особым, торжественным выражением, какое бывает у людей, верящих, что счастье будет вечным.

На другой — он же, учитель Миронов, уже старше, с бородкой, в очках, с книгой в руках. Интеллигент, каких много было в России — тихий, умный, немного не от мира сего. Похож чем-то на Чехова. Круглыми очками? Бородкой клинышком? Умными глазами?

И вдруг — детская фотография. Две девочки, лет семи-восьми, одинаковые, как две капли воды. В одинаковых белых платьицах, с одинаковыми бантами в волосах, с одинаковыми серьёзными личиками. Близнецы. Фотография была старая, выцветшая, но лица сохранились чётко.

Иван Павлович почувствовал, как сердце сжалось. Что-то в этих лицах было такое… не то чтобы трагическое, но… Он обернулся, увидел, что Марья Ивановна уже стоит в дверях с подносом в руках и смотрит на него — спокойно, с какой-то страшной, всепонимающей печалью.

— Это наши дочки, — тихо сказала она, ставя поднос на стол. — Катя и Зина. Двойняшки. — Она помолчала, переводя дыхание. — Два года назад… утонули. На Волге. Купаться пошли с подружками, да не рассчитали. Течение там сильное. Одну вытащили, другую — нет. А та, что вытащили… она без сестры жить не захотела. Месяц промучилась и угасла. Врачи говорили — воспаление лёгких, а я знаю: от тоски.

Петров молчал. Березин тоже. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина.

— Садитесь, господа, чай пить, — сказала вдова, и голос её дрогнул, но она справилась с собой. — Не стойте.

Они сели. Марья Ивановна разлила чай по чашкам — фарфоровым, с золотым ободком, явно из приданого. Подвинула тарелку с сушками.

—