заднем дворе. Серый свет, запах реактивов, тишина. Хорошее место для размышлений. И для тревоги.

Он достал из портфеля травинку, осторожно положил на чистый лист бумаги, разгладил пальцами. Белена. Hyoscyamus niger. Маленькое, невзрачное растение с перистыми листьями и некрасивыми желтоватыми цветками. Сорванная до рассвета знахаркой, которая встретила его злобой и проклятиями. Которая явно что-то скрывала. Которая боялась.

«Совпадение? — подумал Иван Павлович, глядя на травинку. — Или нить?»

Он вспомнил глаза старухи — чёрные, колючие, полные такой лютой ненависти, что становилось не по себе.

«Чего ты боишься, Ненила? — мысленно спросил он. — Кого ты покрываешь? Или что скрываешь?»

Ответа не было.

Минут через двадцать дверь скрипнула, и вошёл Березин. В руках он нёс завёрнутые в марлю образцы и несколько пробирок с мутноватой жидкостью. Лицо его раскраснелось от быстрой ходьбы, на лбу выступила испарина.

— Вот, Иван Павлович, — сказал он, осторожно выкладывая принесённое на стол. — Печень от всех троих, кусочки приличные, по пятьдесят граммов примерно. Желудок — только у офицера сохранилось содержимое, у учителя и женщины пусто, уже опорожнились перед смертью. Кровь… что осталось, то в пробирках. Но она старая, конечно, за сутки многое изменилось. Боюсь, толку от неё мало будет.

— Хорошо, — Иван Павлович принялся разворачивать образцы, разглядывая, нюхая, оценивая. — Спасибо, Николай Иванович. Приступим.

Он подошёл к столу, закатал рукава, тщательно вымыл руки над раковиной — воды в лаборатории не было, пришлось пользоваться принесённым кувшином. Потом достал из портфеля свой набор инструментов — скальпель, пинцет, ножницы, несколько чистых пробирок — и разложил их на столе.

— Начнём с печени учителя, — сказал он, беря первый образец. — Вы записывайте, Николай Иванович. Всё, что я буду говорить. Пригодится.

Березин кивнул, достал из ящика стола потрёпанную тетрадь и огрызок карандаша, приготовился писать.

В лаборатории стало тихо. Только слышно было, как Петров режет ткань, как позвякивают пробирки, как шипит спиртовка. И за стеной — далёкие, приглушённые звуки больничной жизни: шаги, голоса, стоны.

Анализ начинался. И вместе с ним — надежда на то, что истина наконец приблизится.

* * *

Процедура исследования заняла несколько часов. Иван Павлович работал методично, с той тщательностью, которая вырабатывается годами лабораторной практики и которая со стороны может показаться медлительной, даже занудной — но только тот, кто сам держал в руках скальпель и пробирку, понимает: в таких делах спешка хуже ошибки. Ошибку можно исправить, испорченный материал — никогда.

Березин помогал молча, без лишних слов. Подавал реактивы, записывал результаты, зажигал спиртовку, когда пламя начинало гаснуть, протирал пробирки, менял фильтры. Работали они слаженно, будто много лет просидели рядом за одним столом, — та особая профессиональная синхронность, которая возникает между людьми, понимающими друг друга без объяснений.

Сначала приготовили вытяжки из тканей. Небольшие кусочки печени — серые, влажные, с характерным запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, — измельчили скальпелем, залили спиртом в колбах, подогрели на спиртовке, осторожно помешивая стеклянными палочками. Потом профильтровали через самодельные бумажные фильтры — Березин вырезал их из старых газет, больше было не из чего. Получилась мутноватая жидкость, желтоватая, с лёгким отливом — то, что могло содержать следы алкалоидов, если они вообще были.

Иван Павлович подносил каждую пробирку к свету, встряхивал, рассматривал на просвет. Потом ставил в штатив и переходил к следующей.

— Знаете, Николай Иванович, — сказал он вдруг, не отрываясь от работы, — я сейчас вспоминаю свои первые годы в лаборатории. Он требовал от нас абсолютной чистоты опытов. Говорил: «Грязь в пробирке — грязь в голове. А грязь в голове — это смерть пациента». Я тогда думал, что он просто брюзга, старый педант. А теперь понимаю: он был прав.

Березин кивнул, записывая что-то в тетрадь.

— У нас в земстве тоже был старый доктор, Фёдор Ильич. Он говорил проще: «Не навреди. А если не знаешь, как помочь, — хотя бы не мешай». Я его слова на всю жизнь запомнил.

— Мудрые слова, — согласился Иван Павлович. — Простые, но мудрые.

Потом начались пробы.

Иван Павлович налил в пробирку немного вытяжки из печени учителя, добавил несколько капель серной кислоты, слегка подогрел над спиртовкой, держа пробирку щипцами и осторожно покачивая. Потом — каплю раствора аммиака. Жидкость замутилась, пошла лёгкими разводами, но цвет оставался желтовато-бурым, без малейшего намёка на фиолетовый оттенок.

— Ничего, — констатировал он, ставя пробирку в штатив. — Реакция Витали отрицательная.

Следующая проба — с хлорной водой, которую Березин принёс от провизора Семёна Марковича, заодно разжившись и свежим фенолом. Иван Павлович смешал вытяжку с хлорной водой, добавил несколько капель фенола, осторожно взболтал. Жидкость слегка порозовела — совсем чуть-чуть, на грани видимости, но это могло быть от примесей, от остатков крови, от чего угодно.

— Сомнительно, — покачал головой Иван Павлович, разглядывая пробирку на свет. — Слишком слабо. Скорее всего, это не алкалоиды. Если бы атропин был, цвет был бы ярче, отчётливее. А тут… фон.

Они проверили вытяжки из печени офицера. Результат тот же. Из печени жены инженера — то же самое. Никаких следов атропина, гиосциамина, скополамина. Чисто, как стеклышко.

Осталось содержимое желудка офицера. Иван Павлович налил мутную, буроватую жидкость в пробирку, добавил реактивы. Смесь слегка забурлила — сработала кислота, — но цвет остался прежним, грязно-жёлтым, без малейших признаков искомого окрашивания.

— Нет, — выдохнул Иван Павлович, отставляя пробирку и вытирая руки ветошью. — Чисто. Абсолютно чисто.

Березин тоже выдохнул — то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Скорее, с тем и другим вместе.

— Значит, не белена? — спросил он, откладывая карандаш.

Иван Павлович долго молчал, глядя на пробирки, на колбы, на свои руки, испачканные реактивами. Потом покачал головой, и в этом движении была не столько усталость, сколько раздумье.

— Это ничего не значит, Николай Иванович. Совсем ничего. Если они приняли яд за несколько часов до смерти — а мы не знаем, за сколько именно, — он мог полностью всосаться и вывестись из желудка. В печени могли остаться следы, микроскопические количества, но наши методы слишком грубы. Слишком примитивны. Мы могли просто не уловить.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— И потом… есть ещё один способ.

— Какой?

— Скополамин и гиосциамин могут вводиться не через желудок. Инъекция, например. Подкожная, внутримышечная, даже внутривенная. Тогда в желудке их не будет вообще, а в печени — минимальные следы, которые мы не поймаем при всём желании.