Иван Павлович, всё ещё сжимая побелевшими пальцами борт, с трудом разжал руки. Ноги не слушались. Березин тоже сидел, бледный, и мелко дрожал — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.

— Ждите, — сказал Петров, вылезая на берег. — Мы вернёмся. Обязательно.

— Ну-ну, — хмыкнул старик, доставая из внутреннего кармана кисет и делая самокрутку.

* * *

Дом Егора Смирнова нашёлся быстро — улица в Бобровке была одна, и местные бабы, узнав, что приезжие доктора ищут столяра, сразу закивали и показали: вон тот дом, с резными наличниками.

Дом оказался крепким, добротным, с палисадником и запертыми ставнями. Во дворе — ни души. Только куры копошились в пыли да тощая собака лениво тявкнула из будки.

— Пусто, — сказал Березин, заглядывая в окно. — Один жил видимо.

— Ищем тогда соседа, — сказал Иван Павлович. — Того, кто с ним последним говорил.

Сосед нашёлся через дом. Пожилой мужик, лет шестидесяти, с редкой седой бородёнкой и подслеповатыми глазами, сидел на завалинке и чинил лапоть — занятие, выглядевшее архаично даже для этого захолустья. Увидев незнакомцев, он насторожился, но Березин заговорил с ним по-свойски, объяснил, кто они и зачем.

— А, Егора ищите? — сосед отложил лапоть, вздохнул. — Так уехал. Вчера. В город.

Березин глянул на ивана Павловича, словно бы спрашивая — говорить про смерть?

Иван Павлович кивнул — сказать нужно.

Сказали. Сосед долго молчал. Потом лишь выдохнул:

— Горе то какое! Все хорошо — с Аннушкой своей встретиться на том свете.

— Вы с ним в последнее время разговаривали? — осторожно спросил Петров. — Может, он что говорил странное? Жаловался на что?

Сосед наморщил лоб, вспоминая.

— Давеча, дня три назад. Сидел он на лавочке у калитки, смотрел в одну точку. Я подошёл, посидел рядом. Он и говорит: «Тяжко мне, Кузьмич. Воздуху мало. Дышать нечем». Я думал, сердце, говорю: «Ты бы к доктору сходил». А он усмехнулся так… нехорошо. «Никакой доктор, — говорит, — мне не поможет».

— Больше ничего?

Сосед замялся. Потом понизил голос, оглянулся по сторонам, будто боялся, что кто-то подслушает.

— Был тут, понимаешь, один разговор. Не знаю, стоит ли…

— Говорите, — нетерпеливо сказал Петров. — Любая мелочь важна.

— Ну, дело такое… Егор на старое кладбище ходил. В тот самый день, когда мы с ним разговаривали. Вечером уже. Я видел, как он мимо моих окон прошёл. Я ещё удивился: чего это он в такую темень попёрся?

— На кладбище? — переспросил Березин. — Это где, за околицей?

— Оно самое. Старое кладбище, заброшенное. Ещё до войны там хоронили, а теперь уж не хоронят — новое отвели. А это место… — сосед перекрестился быстро, мелко. — Нехорошее место, господа доктора. Очень нехорошее.

— Чем нехорошее? — насторожился Петров.

Сосед помолчал, покосился на купола собора, видневшиеся за крышами.

— Там, сказывают, ещё в германскую войну, а может, и раньше, самосожжение было. Сектанты какие-то, из тьма-тараканских. Закрылись в избе, что тогда на краю кладбища стояла, и сгорели заживо. Все до одного. И бабы, и дети. Много народу сгорело. За что — бог весть. С тех пор место это проклятым считается. Кто туда ходит — с теми беда случается. Вон, у мельника корова пала, как он туда забрёл. А у тётки Маланьи сын ногу сломал — тоже с кладбища возвращался.

— И Егор туда ходил? — спросил Петров.

— Ходил, — вздохнул сосед. — Я его спрашивал: «Ты чего туда попёрся, Егор? Не ровён час…» А он говорит: «Аннушка там». Я говорю: «Да где ж Аннушка? Её на новом кладбище схоронили, при церкви». А он молчит и улыбается так… странно. Я уж думал, не рехнулся ли с горя.

Петров переглянулся с Березиным.

— Цветы он туда носил, — добавил сосед. — Да не какие-нибудь. Черные лилии! Видали такие? Ему кто-то с германской стороны луковицы привез. Ох как местные бабки завидуют ему. Я видел, у него в руках цветы были. Обычно-то он на новое кладбище ходил, к Аннушкиной могилке. А тут — на старое. Зачем? Не пойму.

— А больше никто к нему не приходил в последние дни? — спросил Петров, возвращаясь к делу. — Может, какие-то незнакомые люди?

Сосед снова наморщил лоб, задумался. Потом кивнул, но как-то неуверенно.

— Был один… Неделю назад, а может, чуть больше. Поп приходил.

— Поп? — оживился Иван Павлович. — Какой поп? Откуда?

— А кто ж его знает? — сосед развёл руками. — Обыкновенный поп. В рясе, с крестом. Я издаля видел. Стоял у калитки, с Егором разговаривал. Недолго так, минут пять. Потом ушёл. А Егор после того разговора… — сосед запнулся.

— Что?

— Да вроде бы спокойнее стал. Я тогда ещё подумал: батюшка, видно, утешил. Духовную беседу провёл. Оно и правильно, человеку в горе без церкви никак нельзя.

— Вы лица его не разглядели? — спросил Березин.

— Да какое там, — махнул рукой сосед. — Вечером дело было, сумерки уже. Рясу вижу, бороду вроде, а лица — не разобрать. Да и не всматривался я. Поп и поп, мало ли их тут ходит?

— А из местных священников кто-нибудь к Егору заходит? — спросил Петров.

— Отец Николай, с нового прихода, тот захаживал. Но его я знаю — толстый такой, борода лопатой. А этот — худой был, высокий. И ряса тёмная, почти чёрная. Не наш, видно, из города приходил. Или из монастыря какого. Егор еще сказал мне, что договорился с этим попом встретиться в городе. Вчера получается и собирался встретиться. Поэтому и поплыл туда на переправе.

— Где я его и увидел… — совсем тихо произнес Иван Павлович.

Получается, на собственную смерть спешил Егор…

Глава 6

Они вышли от соседа и зашагали по пыльной улице к околице. Березин шёл быстро, то и дело оглядываясь на хмурое небо — дождь снова собирался, тучи набухали свинцом.

«А что, собственно, я здесь делаю?»

Мысль пришла внезапно, но, возникнув, завладела всем вниманием Ивана Павловича. Он остановился на секунду, заставил себя идти дальше, но думать не перестал.

«Я врач. Я приехал расследовать эпидемию. Но объективно никакой эпидемии нет. Восемь смертей за два месяца — это много, но это не эпидемия. Следов заразы нет.