class="p1">— Бронхит, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Запущенный. И, кажется, воспаление лёгких начинается.

— Лечить-то как? — спросил старик.

— Горчичники, — ответил Иван Павлович, лихорадочно соображая. — Если есть горчица — на грудь, на бока, примотать тряпкой. Тепло. И питьё тёплое, с мёдом, если есть. И ещё… — Он вспомнил старые земские рецепты. — Скипидар с нутряным салом, растереть грудь. И в сарае тепло, чтобы сквозняков не было. Соломы ей сухой подстели.

Старик слушал внимательно, кивал.

— Горчица есть. Мёд тоже. Сало найду. А скипидар?

— В аптеке купите. Я скажу, отпустят. — Петров достал блокнот, быстро написал записку. — Дадите аптекарю, он отпустит. И, дед… — он помялся, — если не поможет — режьте. Поздно будет.

Старик взял записку, долго смотрел на неё, шевеля губами. Потом спрятал за пазуху.

— Ладно, — сказал он. — Уважил, московский. Хоть и не ветеринар, а дело говоришь. Поехали.

Он поднялся, кряхтя, поправил рваный зипун, взял вёсла.

Спустились к реке.

Волга вздулась, разбухла, вышла из берегов. Вода, мутная, глинисто-жёлтая, неслась с бешеной скоростью, крутя воронки, таща коряги, доски, целые деревья с корнями. Там, где ещё вчера была переправа, теперь торчали лишь обломки — жалкие щепки, застрявшие в прибрежных кустах.

А в сотне метров от берега, прямо на стрежне, торчала коряга. Огромная, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на скрюченные пальцы. Она возвышалась над водой метра на два, и вода с ревом обтекала её, вскипая белыми бурунами.

— Вон она, — сказал старик, кивая на корягу. — Из-за неё всё. Поднялась вода, вымыла корягу со дна. А она, проклятая, как раз на стрежне и встала. Ночью паром на неё и напоролся. Как ножом брюхо вспороло. Хорошо, людей не было, порожняком шёл. А могло бы…

Он покачал головой, сплюнул в воду.

— Теперь, пока не уйдёт вода, не уберёшь. А вода, сама видишь, прёт. Третью неделю дожди. Ещё поднимется — и корягу ту выше поднимет, и лодку мою как щепку перевернёт.

Иван Павлович смотрел на реку. Водяная громада неслась мимо с угрожающей мощью. Волны, даже у берега, были высокие, злые. Лодка старика, хоть и крепкая на вид, казалась теперь игрушечной перед этой стихией.

— И что, дед, доплывем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Старик хмыкнул.

— А ты уж передумал, московский? — в глазах его мелькнула насмешка. — Не бойсь, не впервой. Я тут сорок лет рыбачу, всякое бывало. Только уговор: сядете на дно, вёсла не трогать, не дёргаться, не орать. Я сам. А если что — Богу молитесь, да покрепче держитесь.

Он столкнул лодку в воду, ловко запрыгнул сам, взял вёсла.

— Садитесь, господа хорошие. Да смотрите — не улыбайтесь, как те покойники. А то не ровён час — и вправду на тот свет раньше времени уйдём.

Петров и Березин переглянулись. Шутка старика, сказанная беззлобно, прозвучала зловеще в этом сером свете, над этой ревущей водой.

Они сели в лодку. Лодка качнулась, заскрипела, но старик уверенно взялся за вёсла.

— С Богом, — сказал он и оттолкнулся от берега.

Лодка отчалила. Едва они отошли на несколько метров, как река подхватила утлое судёнышко, рванула, закрутила. Старик Матвей, вцепившись в вёсла, заскрипел зубами и выругался — длинно, затейливо, с такой смачной виртуозностью, что даже в этом аду стало ясно: работает профессионал.

— Сидеть! — рявкнул он, хотя никто и не думал вставать. — Вёсла не хватать! Молчать!

Лодку швырнуло в сторону. Иван Павлович вцепился в борта так, что побелели костяшки. Березин, сидевший на носу, побледнел до синевы и мелко перекрестился свободной рукой, забыв, что он советский врач и в бога не верит.

Мимо проплыла доска — обломок той самой переправы, — крутанулась в водовороте и исчезла. Следом вынырнуло бревно, длинное, мокрое, чёрное, и пронеслось в каком-то полуметре от борта.

— Мать честная! — заорал старик, уворачиваясь. — Куда прёшь, дубина стоеросовая!

Бревно, разумеется, не ответило. Оно устремилось дальше, к коряге-убийце, и с глухим стуком впечаталось в неё, разбрызгивая воду.

Но главное было впереди. Течение несло их прямо на эту корягу. Она росла, приближалась, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на лапы чудовища. Вода вокруг неё кипела, бурлила, вставала белыми гребнями.

— Дед! — крикнул Иван Павлович, не выдержав.

— Вижу! — рявкнул старик. — Не учи учёного! Так надо. Сейчас подойдем ближе, а потом по обводу течения уйдем.

Он налёг на вёсла. Жилы на его шее вздулись, лицо налилось кровью, но лодка слушалась — медленно, тяжело, со скрипом, но слушалась. Они пошли правее, обходя корягу по широкой дуге.

Из воды, прямо перед ними, вынырнула ветка. Длинная, гибкая, мокрая, она хлестнула по борту с такой силой, что лодка заскрипела и накренилась. Вода хлынула через борт — холодная, обжигающая.

— Ёшкин кот! — рявкнул старик, выравнивая лодку. — Чтоб тебя черти драли, лесина проклятая! Чтоб твою мать, чтоб тебя в печку, чтоб тебя на дрова, чтоб тебя…

Ругань полилась затейливым непрерывным потоком.

Вторая ветка ударила с другого борта. Лодка качнулась, черпанула ещё воды. Березин, сидевший на носу, взмахнул руками, едва не вылетев за борт. Иван Павлович рванулся, схватил его за пояс, втянул обратно.

— Держись! — закричал он, перекрывая шум воды.

— А ты не ори! — рявкнул старик. — Гребу!

И он грёб. Грёб так, что казалось, вёсла сейчас переломятся. Лодка рывками, скачками, но уходила от коряги, выходила на стремнину. Вода кипела вокруг, тащила, рвала, но старик, матерясь, проклиная всё на свете, выгребал.

Последняя ветка скользнула по днищу с таким звуком, будто кто-то провёл ножом по стеклу. Лодка вздрогнула, но выдержала.

И вдруг всё кончилось.

Течение ослабло, вода стала спокойнее, берег приближался. Старик ещё пару раз гребанул вёслами, и лодка ткнулась носом в мокрый песок зареченского берега.

Тишина. Только шум реки за спиной да тяжёлое дыхание троих мужчин.

Матвей вытер пот с лица, сплюнул в воду.

— Тьфу ты, — сказал он беззлобно. — Чуть не угробил нас, лесина проклятущая. Ну ничего, я к ей ещё вернусь. С топором вернусь. Изрублю на щепки, на растопку пущу, чтоб ей пусто было.

Он перекрестился на купола собора, видневшиеся на том берегу, и посмотрел на Ивана Павловича.

— Вылазь, московский. Приплыли. Только смотри — назад когда? Я тут ждать долго не буду. Если до вечера не