высокая, сочная, но без той зелёной яркости, что бывает на живых лугах. Казалось, даже растения здесь пропитаны тлением.

Кресты торчали из земли криво, как сломанные зубы. Некоторые повалились совсем, лежали в траве, поросшие мхом и лишайником. Другие ещё держались, но покосились так, что, казалось, вот-вот рухнут. Надписи на большинстве стёрлись, сгнили, проржавели. Лишь кое-где можно было разобрать полустёртые буквы: «…а Бож…», «…упоко…», «…раба…». Имена и даты канули в небытие.

Березин шёл осторожно, стараясь ступать туда, где земля казалась твёрже. Он то и дело оглядывался, будто ожидал, что из-за крестов кто-то выскочит.

— Жуткое место, — пробормотал он. — Я здесь никогда не был. Даже в детстве, когда мы лазали по всем заброшкам, сюда боялись ходить. Бабки пугали, что тут души некрещёные маются.

— Бабки всегда пугают, — рассеянно ответил Петров, вглядываясь в траву.

Он искал следы. Что-то, что могло бы указать, где именно был Егор. Сосед сказал: «ходил на старое кладбище, цветы носил». Но куда именно? Могила Аннушки была на новом кладбище, при церкви. Зачем же он пришёл сюда?

И тут он увидел их.

В дальнем углу кладбища, почти у самого оврага, где земля заметно понижалась, среди серых, безликих крестов. Чёрное, густое, неестественно яркое на фоне поблёкшей травы пятно.

Чёрные лилии.

Они лежали на одной из могил — огромные, тяжёлые, с бархатистыми лепестками такого глубокого, плотного чёрного цвета, что казалось, они впитали в себя весь мрак этого места. Стебли высокие, прямые, листья тёмно-зелёные, почти чёрные. Цветы смотрели вниз, словно скорбные головы.

— Смотрите! — Березин тоже обратил внимание на цветы. — Помните? Сосед говорил, что Егор выращивал черные лилии? Сказал, что видел его с ними, когда он сюда ходил.

Иван Павлович подошёл ближе. Могила была старая, запущенная, но не такая древняя, как остальные. Памятник — простой деревянный крест, почерневший от времени, но ещё не упавший. Табличка, прибитая к перекладине, проржавела так, что буквы почти не читались. Он наклонился, всмотрелся. Кое-что можно было разобрать: «Ольга… З…» Год смерти стёрся полностью — только рыжий налёт ржавчины на том месте, где когда-то были цифры.

— Ольга, — прочитал Петров вслух. — Фамилии не разобрать. Кто это? Не знаете? Дочь его?

Березин подошёл, покачал головой.

— Нет. Дочери у него такой точно не было. Да и родственников. Без фамилии разве определишь кто это.

Петров опустился на корточки, рассматривая цветы. Они были свежие, совсем недавно срезанные — стебли ещё не успели завянуть, лепестки не осыпались. Кто-то положил их на могилу, прямо на холмик, у самого креста. Аккуратно, бережно, словно к живой.

— Чёрные лилии, — тихо сказал он. — Редкие. Очень редкие.

— Егор положил. Но почему здесь? Кто эта Ольга?

— Хороший вопрос.

Иван Павлович медленно поднялся и огляделся. Взгляд его скользил по земле, по траве, по примятой растительности вокруг могилы. И вдруг он замер.

Следы.

Трава была примята не только перед могилой — там, где стоял Егор. Сбоку, чуть поодаль, за старым покосившимся крестом, тоже были следы. Не такие свежие, но отчётливые — кто-то стоял там недавно. Дольше, чем Егор. Трава примята основательно, видно, что человек стоял на одном месте, переминался с ноги на ногу. А потом ушёл — в сторону оврага, к мосткам.

Петров подошёл, присел. Следы мужские — крупные, с чётким отпечатком подошвы. Сапоги, не ботинки. Размер большой, шаг широкий.

— Николай Иванович, — позвал он тихо. — Подойдите.

Березин подошёл, тоже присел.

— Смотрите. — Петров показал на следы. — Здесь был кто-то ещё. Мужчина. Стоял долго, наблюдал. Потом ушёл в сторону оврага. Когда Егор положил цветы, этот человек уже был здесь. Или пришёл позже.

— Может, просто местный? Кто-то с кладбища возвращался?

— В такую глушь? В это проклятое место? Сомневаюсь. — Петров покачал головой. — И потом, посмотрите: следы свежие, вчерашние или сегодняшние утром. Трава ещё не поднялась. Этот человек был здесь совсем недавно. Может, даже одновременно с Егором.

Они переглянулись. Тишина кладбища стала казаться ещё более зловещей.

— Вы думаете, этот… — Березин кивнул на следы. — Кто как-то причастен к этим странным смертям?

— Не знаю. Но если Егор пришёл сюда не один, а с кем-то — или за ним кто-то пришёл — это многое объясняет.

Иван Павлович ещё раз оглядел могилу Ольги. Кто она была? Почему Егор носил цветы именно ей? И почему именно чёрные лилии — редкие, почти символические?

— Надо узнать, кто такая эта Ольга, — сказал он. — И кем она приходилась Егору. Может, родственница? Может, её могила чем-то особенная?

Березин кивнул, но в глазах его читался страх.

— Иван Павлович, может, вернёмся? Пока не стемнело? Здесь… здесь нехорошо. Я чувствую.

— Вернёмся, — согласился Петров. — Но сначала я хочу осмотреть всё вокруг. Если здесь был второй человек, могли остаться и другие следы. Окурки, клочки бумаги, что угодно.

Он начал медленно обходить могилу, расширяя круг. Березин, поколебавшись, последовал за ним, но держался близко, то и дело оглядываясь.

Вокруг было тихо. Только ветер шелестел в траве да где-то далеко каркала ворона. Чёрные лилии на могиле Ольги казались единственным живым пятном в этом царстве смерти.

И где-то там, за оврагом, возможно, всё ещё бродил тот, второй. Тот, кто наблюдал. Тот, кто, может быть, знал правду.

* * *

Обратный путь был не легче, а может, и тяжелее. Старик Матвей, дожидавшийся их на зареченском берегу, только крякнул, увидев усталые, перепачканные лица, и молча столкнул лодку в воду.

— Садитесь, — буркнул он. — Да поживее. Тучи вон какие, того гляди ливанёт.

Небо и вправду налилось свинцом, тучи висели низко, почти касаясь воды. Ветер усилился, погнал по реке мелкую, злую волну. Лодка закачалась на воде, как щепка.

Иван Павлович и Березин сели, вцепившись в борта. Старик налёг на вёсла, матерясь сквозь зубы — на погоду, на реку, на свою старость, на «этих городских, которым неймётся».

Середина реки встретила их настоящим адом. Лодку швыряло из стороны в сторону. Та самая коряга, что разбила паром, торчала чёрным скелетом в сотне метров, и вода вокруг неё вставала белыми гребнями.

— Греби, дед, греби! — заорал Березин, когда лодка резко накренилась.

— А ты не ори, не баба! — рявкнул в ответ старик, но по его лицу было видно, что и ему не по себе.

Они уже почти достигли