а Петров поднялся в номер, скинул с себя всё и долго растирался жёстким полотенцем, пока кожа не согрелась.

Переодевшись в сухое, он уже собирался лечь и просто провалиться в сон, когда в дверь постучали. На пороге стоял Березин — тоже переодетый, чисто выбритый, но всё ещё с синевой под глазами от пережитого.

— Иван Павлович, — сказал он решительно, — я вас приглашаю. Ко мне домой, на ужин. Супруга моя, Варвара Тимофеевна, такого борща наварила — пальчики оближете. И пироги с капустой. Вы же с утра поди ничего не ели, кроме той каши.

Иван Павлович хотел отказаться. Хотел сказать, что устал, что ему нужно обдумать всё, что случилось за день, что сил нет ни на какие разговоры. Но Березин смотрел на него с такой тёплой, почти умоляющей настойчивостью, что отказаться было невозможно.

— Хорошо, — сдался Иван Павлович. — Только ненадолго. Честное слово, я сегодня еле на ногах стою.

— Ненадолго, ненадолго, — закивал Березин. — Поужинаем — и отдыхать.

Варвара Тимофеевна встретила их в прихожей. Она улыбалась, хотя в глазах всё ещё читалась тревога.

— Проходите, Иван Павлович, проходите, — засуетилась она, принимая пальто. — Николаша мне всё рассказал — и про переправу, и про Бобровку, и как вы чуть не утонули. Господи, страсти какие! Ну ничего, ничего, живы-здоровы — и слава Богу. Садитесь к столу, сейчас ужинать будем.

Иван Павлович прошёл в столовую — небольшую, но уютную комнату с большим обеденным столом под льняной скатертью, с тяжёлыми шторами на окнах и старой, но добротной мебелью. В углу тикали напольные часы с маятником, на стенах висели фотографии в рамках — судя по всему, семейные.

Но, как оказалось, к ужину пришли еще гости. Точнее, гость.

В глубоком кресле у окна, с книгой в руках, сидел Родион Алексеевич Замятин. Увидев вошедших, он отложил книгу, опираясь на трость, приподнялся.

— А, Иван Павлович! — голос его звучал тепло, приветливо. — Вот и свиделись снова. Николай Иванович пригласил меня разделить трапезу. Не отказался — грех отказываться от Варвариной стряпни.

— Родион Алексеевич, — Иван Павлович шагнул к нему, пожал протянутую руку. — Рад вас видеть. Не ожидал…

— Я тоже не ожидал, — усмехнулся Замятин. — Думал, постою на берегу, посмотрю на реку и пойду домой, к своим книгам. А тут Николаша подошёл, пригласил. Ну и Варвара Тимофеевна — спасибо ей — все так вкусно приготовила, что отказаться не было никаких сил.

— Садитесь, садитесь, господа! — Варвара Тимофеевна уже вносила из кухни большую миску, от которой валил пар. — Борщ, горячий, со сметаной. И пирожки сейчас будут.

Они расселись за столом. Петров — напротив Замятина, Березин — во главе, рядом с женой, которая суетилась, наливая, подавая, приговаривая.

Борщ и правда оказался замечательный — наваристый, с мясом, с доброй ложкой сметаны. Пирожки — с капустой, с яйцом, румяные, ещё горячие. Петров только сейчас понял, как проголодался за этот безумный день. Он ел молча, слушая разговор и изредка вставляя слова.

Березин махнул рукой и вдруг расхохотался — так неожиданно и заразительно, что Петров невольно улыбнулся.

— Вы чего, Николай Иванович?

— Вспомнил, — Березин всё смеялся, вытирая выступившие слёзы. — Вспомнил, как мы сегодня… того… купались. Вы представляете, Варя, сидим мы в лодке, уже берег рядом, а дед Матвей гребёт и орёт на всю Волгу: «Сидеть, ироды, не дёргаться!» А сам белый как мел — тоже боится, но виду не подаёт. И тут — бац! Волна! Лодка набок, и мы все трое — бултых!

Варвара Тимофеевна ахнула, прижав руки к груди.

— Николаша! Вы ж могли утонуть!

— Да не утонули же, — отмахнулся Березин. — Ты дальше слушай. Выныриваю я — холодно, воды наглотался, ничего не вижу. А рядом Иван Павлович выныривает и сразу: «Николай Иванович, вы живы? Держитесь за меня!» Герой! Сам тонет, а других спасает!

Петров смущённо кашлянул.

— Ну, не тонул я вовсе. Там мелко уже было.

— А я не знал! — захохотал Березин. — Я думал — всё, конец! Прощай, Варя, прощай, любимая! А тут дед Матвей выныривает рядом и как заорёт… — Березин сделал паузу, собираясь с духом, и выдал: — «Ёшкин кот, чтоб вас черти драли, чтоб вы сгорели, чтоб вы утопли, ироды! Лодку мне угробили, паразиты, сто лет на ней рыбачил, а теперь она на дне, чтоб вы лопнули, чтоб вас разорвало, чтоб у вас животы завязались узлом!»

Он кричал это, явно подражая стариковскому скрипучему голосу, и так похоже, что даже Варвара Тимофеевна, несмотря на испуг, прыснула в кулак.

— А мы стоим по пояс в воде, мокрые, замёрзшие, трясёмся, а он орёт без остановки, — продолжал Березин, давясь смехом. — И такие слова, такие обороты! Я, Варя, за всю жизнь столько не слышал, сколько он за одну минуту выдал. И про нашу родню, и про наши внутренности, и про то, куда нам теперь дорога… А я, между прочим, медицинский заканчивал. А уж там ругаться умеют. Иван Павлович, наверное, подтвердит!

— И что вы? — спросила Варвара Тимофеевна, вытирая слёзы.

— А мы стоим и ржём, как кони! — Березин снова захохотал. — Иван Павлович, вы ж видели? Мы стоим, зубами стучим, а сами смеёмся, остановиться не можем. Прямо истерика какая-то. А дед Матвей на нас орёт, а потом как махнёт рукой: «Да пропадите вы пропадом, бездари!» И поплыл лодку вылавливать.

Петров улыбался, вспоминая эту сцену. Действительно, было в ней что-то абсурдное, почти театральное — трое мокрых мужиков посреди холодной реки, и старик, извергающий такие ругательства, что хоть записывай.

— А знаете, что самое смешное? — добавил он. — Когда мы выбрались на берег и отсмеялись, дед Матвей подошёл ко мне и говорит: «Ты, московский, хоть и безрукий, а мужик нормальный. Не ноешь. Уважаю». И руку пожал.

— Это ж надо, — покачала головой Варвара Тимофеевна. — Чуть не утонули, а он — уважаю. Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите добавки. Вон вы какой худой, вас в Москве, поди, совсем не кормят?

— Кормят, Варвара Тимофеевна, — улыбнулся Иван Павлович. — Но так вкусно, как у вас, — давно не ел.

Замятин ел медленно, с достоинством, изредка поглядывая на Петрова поверх очков. В свете керосиновой лампы его лицо казалось ещё более благородным — глубокие морщины,