и стянуты чем-то жёстким. Не верёвка — что-то металлическое, холодное, впивающееся в запястья. Проволока. Доктор дёрнулся — боль вспыхнула острая, режущая. Кровь потекла по пальцам.

Он замер, переводя дыхание. Глаза постепенно привыкали к темноте. Слабый свет просачивался откуда-то сверху — узкая щель под потолком, может быть, приоткрытая дверь или заколоченное окно. Света было ровно столько, чтобы различать очертания. Стены из грубого камня, сводчатый потолок, в углу — ржавая бочка. Подвал. Старый, давно заброшенный. Может быть, в одном из тех складов на набережной, мимо которых он проходил днём. А может, в подвале какой-нибудь разорённой усадьбы. Где — не понять.

Как он здесь оказался?

Он попытался вспомнить. Набережная, потом Кривой переулок. Он шёл в кассу за билетом. Шаги сзади. Он обернулся… и всё. Вспышка, темнота. Удар. А потом — ничего.

Кто ударил? Он не видел лица. Не успел. Только тень, мелькнувшая за спиной, и боль, и провал.

Иван Павлович попытался сесть. Тело слушалось плохо — затекли руки, ноги были свободны, но от долгого лежания на холодном камне онемели. Он перекатился на бок, с трудом подтянул колени, упёрся плечами в стену и, превозмогая боль в запястьях, приподнялся. Спина коснулась холодного камня, голова закружилась, пришлось закрыть глаза и посидеть неподвижно, восстанавливая дыхание.

Проволока впивалась в запястья всё сильнее. Кровь сочилась по пальцам, капала на каменный пол. Он чувствовал это — тёплое, липкое.

Кто? Бандиты, что грабят прохожих? Но они забрали документы, деньги, часы — и бросили бы в переулке, как и собирались. Не стали бы тащить в подвал, связывать. Не их методы.

Значит, кто-то другой. Кто-то, кто хочет, чтобы он молчал, но не хочет его смерти. Или хочет, но боится. Или… или ждёт чего-то.

Свет пробивался сквозь щель под потолком, и глаза Петрова постепенно привыкали к полумраку. Он сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и медленно, сантиметр за сантиметром, вращал кистями, пытаясь ослабить петлю проволоки. Кровь сочилась по пальцам, капала на каменный пол, но он почти не чувствовал боли — только глухое, ноющее напряжение в запястьях.

И вдруг увидел.

В дальнем углу подвала, куда почти не доставал свет, лежало тело. Мужчина. Лежал на боку, поджав колени, лицом к стене. Обычная одежда — пиджак, брюки, кепка, валявшаяся рядом. И неестественная, застывшая поза, какая бывает только у мёртвых.

Петров замер, забыв про проволоку. Сердце забилось чаще. Он принялся всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Незнакомец. Не Березин, не Громов, не Копылов. Простой человек. Может быть, случайный свидетель. Может быть, тот, кто был здесь до него. Может быть…

Убит. Причем жестоко — ножом точно в сердце. А нож то какой… не бандитский. Простой, кухонный, каким картошку чистят.

Холодок пробежал по спине. Если его, Ивана Павловича, хотят убить, почему не убили сразу? Почему оставили здесь, живого, рядом с трупом? Чтобы запугать? Чтобы он понял, что его ждёт? Или… или зачем?

Он дёрнул руками сильнее, не чувствуя боли. Проволока не поддавалась. Кровь текла, пальцы немели, но петля держалась крепко. Доктор замер, переводя дыхание, и в тишине подвала вдруг услышал шаги.

Сверху, где-то над головой, скрипнула половица. Потом ещё. Шаги приближались. Кто-то шёл к лестнице, что вела в подвал.

Иван Павлович затаил дыхание, вжался спиной в стену. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём подвале.

Скрипнула дверь. Свет из узкой щели стал ярче — кто-то открыл её шире. На лестнице показалась тень. Тонкая, женская.

Иван Павлович узнал её раньше, чем увидел лицо. Походка. Тихая, плавная, бесшумная. Она спускалась медленно, не торопясь, будто шла на прогулку, будто здесь, в этом сыром, тёмном подвале, где лежал труп и сидел связанный доктор, не было ничего страшного.

Варвара.

Она вышла на свет — неяркий, тусклый, падающий сверху, — и Петров увидел её лицо. Спокойное, умиротворённое, почти безмятежное. На ней было то же ситцевое платье, что и днём, передник, платок на плечах. Та же самая женщина, что поила его чаем и угощала пирожками.

В руке она держала иглу. Длинную, тонкую, хирургическую. Ту самую, которой убивала всех. Она блеснула в слабом свете, и Петрову вдруг стало холодно. Не от сырости подвала — от того, что он увидел в её глазах.

— Варвара Тимофеевна, — голос его прозвучал хрипло, чужим. — Зачем?

Она остановилась в нескольких шагах от него, посмотрела спокойно, без злобы, без страха.

— Вы не должны были сюда приходить, Иван Павлович. Не должны были лезть в это дело. Я вас предупреждала.

— Предупреждали? — он попытался пошевелиться, но проволока держала крепко. — Это вы имеете ввиду того здоровяка, который на меня напал в комнате Замятина?

Варвара покачала головой. Просто ответила:

— Да.

— Хорошее предупреждение, ничего не скажешь! Чудом цел остался! А этот… — Иван Павлович кивнул на лежащее рядом тело.

Варвара стояла у стены, сложив руки на груди. Посмотрела на Петрова спокойно.

— Это Митрофан, — она кивнула в сторону тела в углу. — Так уж вышло.

Увидев мой вопросительный взгляд, пояснила:

— Вы, Иван Павлович, когда ко мне сегодня пришли, я сразу все поняла. Догадалась. Я ведь женщина. Женское сердце чует. Вы смотрели на меня не так, как раньше. Спрашивали, расспрашивали, а в глазах — осторожность. Вынюхивали. Искали следы. И когда вы ушли, я пошла следом.

Петров сжал кулаки. Руки всё ещё болели, запястья саднили.

— Я хотела просто поговорить, — продолжала Варвара. — Объяснить. Попросить, чтобы вы уехали. Чтобы не лезли. Но вы шли быстро, а я боялась окликнуть — люди кругом. Да и как скажу? как начну такой непростой разговор? А потом вы свернули в переулок, и я поняла — сейчас или никогда. Камень лежал у забора. Тяжёлый такой, булыжник. Я подняла, подошла сзади и…

Она замолчала, глядя в пол.

— И ударили, — закончил Иван Павлович. — А потом?

— Потом вы упали. Я испугалась, думала — убила. Но вы дышали. Я стояла, не знала, что делать. А тут этот… Митрофан. Шёл мимо, из лавки, с хлебом. Увидел, подбежал: «Что случилось, барыня? Кто это?»

Варвара подняла глаза, и в них было что-то странное — не раскаяние, не страх, а какая-то ровная, спокойная обречённость.

— Я сказала, что вы мой муж, что вам плохо, что вы упали, потеряли сознание. Попросила помочь донести. Он поверил. Кто ж не поверит? Я же женщина, в платочке, с добрым лицом, —