тихо. Мёртвая, давящая тишина, которая бывает только в пустых домах. Ни скрипа половиц, ни шаркающих шагов, ни кашля старого человека. Только где-то далеко, на кухне, капала вода из неплотно закрытого крана.

Иван Павлович проскользнул внутрь, притворил за собой дверь. Оказался в маленькой подсобной комнате, откуда узкий коридор вёл вглубь дома. Он знал, где находится кабинет — они проходили через него в тот вечер, когда были здесь с Березиным. Туда и надо было идти.

Он двинулся по коридору, стараясь ступать бесшумно. В доме пахло старым деревом, лекарствами и ещё чем-то — сухими травами, должно быть, и пылью. В воздухе висела та особенная тишина, которая бывает, когда вещи остаются без присмотра живого человека. Казалось, даже стены затаили дыхание.

Кабинет был не заперт. Иван Павлович осторожно приоткрыл дверь и вошёл.

Свет сюда почти не проникал — окна выходили на сад, и шторы были плотно задёрнуты. Он достал из кармана маленький фонарик, который захватил с собой, и включил. Узкий луч света выхватил из темноты шкафы с инструментами, скелет в углу, стол с бумагами. Всё было на своих местах, как в тот вечер. Только хозяина больше не было.

Петров подошёл к шкафу, который помнил ещё с прошлого визита. Открыл дверцу. Инструменты лежали на своих местах — скальпели, зажимы, пилы, троакары. Всё было аккуратно, каждый инструмент на своём месте, будто хозяин только вчера пользовался ими, а потом убрал до следующего раза.

Он водил лучом фонарика по полкам, вспоминая тот разговор. Вот немецкие скальпели фирмы «Шаррьер». Вот троакар — длинная, тонкая игла для проколов. Вот…

Он замер.

В отделении, где в прошлый раз лежал тот самый тонкий инструмент, которым, по словам Замятина, он делал тончайшие манипуляции на мозге в пору своей хирургической карьеры, было пусто. Иван Павлович хорошо его запомнил — длинное, тонкое, острейшее шило с рукоятью из слоновой кости и тонкой гравировкой. Замятин тогда сказал, что заказывал его у местного умельца специально для работы с мозгом.

Сейчас этого инструмента не было.

Он обвёл лучом соседние отделения, заглянул на нижние полки, поднял глаза на верхние. Нигде. Только пустое место, обтянутое тёмным бархатом, где ещё недавно лежало то самое тонкое, длинное шило.

Иван Павлович перевёл дыхание. Руки его дрожали — от напряжения, от страха, от осознания того, что он нашёл.

Кто взял этот инструмент? Сам Замятин? Или тот, кто убил его? Или… может быть, это орудие убийства?

Он оглянулся вокруг, вглядываясь в темноту. Кабинет был полон других инструментов, но нужного не было. Убийца забрал орудие убийства.

В кабинете Замятина он пробыл не больше часа. Осмотрел коллекцию инструментов, заглянул в ящики стола, пролистал бумаги. Ничего необычного. Уже собирался уходить, когда услышал звук.

Скрип. Медленный, осторожный. Со стороны чёрного хода.

Иван Павлович замер, выключил фонарик. Сердце забилось где-то у горла. Кто-то вошёл в дом.

Шаги были тяжёлые, незнакомые. Не шаркающая походка старого человека — нет, это был кто-то другой. Здоровый, сильный, уверенный. Петров прижался к стене, стараясь слиться с темнотой.

Дверь кабинета распахнулась.

В проёме выросла огромная тень. Человек был на полголовы выше Петрова, плечи — косая сажень, руки — как кузнечные мехи. Лица не разобрать, только смутный овал да блеск глаз. Небритый, злой, с тяжелым, рваным дыханием. В руках ничего не было, да и не нужно было — не руки, а молоты.

— Вы кто? — спросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Мужик не ответил. Он сделал шаг вперёд. Петров отступил к столу, нашаривая что-нибудь тяжёлое. Рука наткнулась на костяной пресс-папье.

— Я спрашиваю, кто вы и что вам нужно?

Молчание. Ещё шаг. Теперь Иван Павлович разглядел лицо — грубое, с мясистым носом и тяжёлой челюстью, глаза маленькие, злые, как у разъярённого кабана. Он шёл медленно, перекрывая выход.

Петров понял: поединок ему не выиграть. Если этот зверь схватит его — кости хрустнут как сухие ветки.

— Я доктор Петров, из Москвы! — крикнул он, надеясь, что имя остановит нападавшего. — Вы понимаете, что делаете?

Мужик не ответил. Он рванул вперёд с неожиданной для такой туши быстротой.

Иван Павлович швырнул пресс-папье ему в лицо. Мужик отмахнулся, но на секунду потерял равновесие. Этой секунды хватило. Петров метнулся к двери, проскочил в коридор, сбив по пути какой-то стул. Сзади раздался рёв — не то звериный, не то человеческий — и тяжёлый топот.

Иван Павлович побежал по коридору, не разбирая дороги, нащупывая в темноте дверь чёрного хода. Вылетел на улицу, поскользнулся на мокрых камнях, упал на колено, тут же вскочил.

Сзади — топот. Близко. Очень близко.

Иван Павлович рванул в переулок, потом налево, в какой-то двор, через забор, не чувствуя ни холода, ни боли, ни страха — только инстинкт: бежать, бежать, бежать. За спиной — тяжёлое дыхание, удаляющееся на секунду и снова приближающееся. Мужик знал эти места, бежал уверенно, как медведь, идущий по следу.

На выезде из переулка Петров споткнулся о брошенную телегу, едва не перелетел через неё, но удержался. Мужик настигал. Он уже слышал его дыхание — хриплое, злое, совсем рядом.

Рука схватила его за плечо.

Иван Павлович рванулся, вывернулся, оставив в руке рукав пальто. Мужик взревел, снова бросился, и теперь уже схватил его за ворот, рванул к себе.

— Стоять! — заорал он, брыкаясь, пытаясь вырваться.

Иван Павлович резко присел, выбросив ногу в сторону мужика, и всем телом рванул вперёд и вниз.

Подсечка получилась неловкой, неуклюжей, но сработала. Мужик потерял равновесие, дёрнулся, пытаясь удержаться, и начал заваливаться набок. Падая, он дёрнул Петрова за собой, и оба рухнули на мостовую.

Петров ударился плечом, но быстро перекатился, вскочил. Мужик лежал, не двигаясь. Его голова на мокрых камнях была неестественно вывернута, лицо белое, глаза закрыты.

Иван Павлович стоял, тяжело дыша, не веря, что это кончилось. Потом осторожно подошёл ближе. Мужик не шевелился. Он ударился головой о камень, падая, и теперь лежал без сознания.

Иван Павлович огляделся. Вокруг ни души. Фонарь на углу тускло освещал мокрую мостовую, брошенную телегу, их двоих — одного стоящего, другого распростёртого.

Он перевёл дух, нагнулся, проверил пульс. Жив. Дыхание ровное, но глубокая ссадина на виске, из которой сочилась кровь, смешиваясь с дождём.

Сил тащить его куда-то не было. И не нужно. Иван Павлович сорвал с мужика пояс, связал ему руки за спиной, потом оторвал длинную полосу от своей рубахи и туго перетянул ноги. Потом сел на телегу, переводя