Он сделал паузу, всматриваясь в глубину раны.

— Игла прошла через затылочное отверстие, проникла в ствол головного мозга и достигла миндалевидного тела. М-да…

Березин сглотнул.

— Кто же его мог так?

— Не знаю. Подражатель? Признаться, я подозревал самого Замятина. Все-таки он врач, хирург, опыт имеется. Но как видите…

Иван Павлович отложил скальпель и вдруг замер.

— Погодите-ка.

Он взял руку Замятина, поднес к свету. Пальцы были узловатые, скрюченные, суставы распухшие — классический подагрический артрит в запущенной стадии. Петров повернул кисть, осмотрел ладонь, попросил Березина дать лупу.

— Смотрите, — сказал он тихо. — Суставы деформированы, подвижность ограничена. Такими пальцами он бы не смог удержать тонкую иглу, не то что сделать точный, сильный укол. Ему бы и ложку держать было больно.

Березин поднес лампу ближе, всмотрелся.

— Боже мой… — выдохнул он. — А ведь и в самом деле! Значит…

— Значит он изначально и не был убийцей!

В голове у Ивана Павловича стремительно выстраивалась новая картина. Замятин — не убийца. Он жертва. Очередная, девятая по счету. И если это так, значит, настоящий убийца все это время был рядом, наблюдал, как они топчутся вокруг ложной версии, и, возможно, посмеивался в усы.

— Кому мог помешать Замятин? — спросил он вслух. — Кому нужно было его убить именно сейчас, когда мы здесь, когда идет расследование?

— Может, он что-то знал? — предположил Березин. — Может, он видел убийцу? Или догадывался? Постойте, Замятин же тоже подходит под эту категорию жертв. «Страдающий».

— Что?

— Просто я так назвал… Все, кого убили, были страдающими, понимаете? У всех людей горе случилось, а убийца этот их как бы от этих страданий освобождал.

— Ну.

— У Родиона Алексеевича же дочь умерла…

— И в самом деле…

Иван Павлович снова взял руку Замятина, посмотрел на скрюченные пальцы.

— Бедный старик. Мы искали убийцу, а он все это время был просто свидетелем. Или даже не свидетелем — жертвой. Девятой. И мы опоздали.

Березин опустился на табурет.

— Я столько лет его знал, Иван Павлович. Учился у него. Он меня оперировать учил. А я… я готов был поверить, что он убийца. Потому что удобно. Потому что одинокий, странный, святой… Господи, прости меня.

— Не казните себя, Николай Иванович, — Иван Павлович положил руку ему на плечо. — Мы все ошибались. Но теперь мы знаем главное: убийца не Замятин. Убийца где-то рядом. Очень рядом. Потому что только тот, кто вхож в круг местных врачей, кто знает все сплетни и подозрения, мог так ловко подставить старика.

Он посмотрел на тело Замятина, на его блаженную, застывшую улыбку.

— Что будем делать? — спросил Березин.

Иван Павлович подошел к окну, посмотрел на серое, осеннее небо.

— Будем искать того, кто знает анатомию в совершенстве. Кто имеет доступ к тонким иглам или спицам. Кто мог быть рядом со всеми жертвами.

Он повернулся к Березину,

— Николай Иванович, вы должны понимать, что расследование порой бывает не совсем тактичным.

— Что вы имеете ввиду?

— Я хочу сказать, что порой, чтобы выйти на нужный след, нужно убрать все другие подозрения. Поэтому, Николай Иванович, скажите, что вы делали и где были сегодня вечером?

В морге повисла тяжелая, гнетущая тишина. Только где-то капала вода из плохо закрытого крана, да ветер посвистывал в щелях.

* * *

Допрос Березина был для Ивана Павловича делом малоприятным. Они успели сработаться за эти дни, и доктор чувствовал в коллеге родственную душу — такого же одержимого, честного, преданного делу врача. Но правила расследования есть правила. Убийца — свой. Из медицинского круга. Березин входит в этот круг. Значит, Березин должен ответить на вопросы.

Они сидели в кабинете Березина — в морге решили допрос не устраивать. За окном моросил дождь, в приемной покашливали пациенты. Иван Павлович мял в руках карандаш, не зная, как начать.

— Николай Иванович, — наконец сказал он. — Мне нужно спросить вас об одной деликатной вещи.

Березин поднял глаза. Посмотрел внимательно, с каким-то странным выражением — то ли понимания, то ли обреченности.

— О моем алиби? — спросил он тихо. — На ночь убийства Замятина?

Петров кивнул, чувствуя себя последней сволочью.

— Простите, Николай Иванович. Я вынужден. Вы понимаете — убийца среди врачей. И я должен проверить всех. Вас в том числе.

Березин отложил перо, откинулся на спинку стула. Лицо его было усталым, но спокойным.

— Понимаю, Иван Павлович. Не вы первый, не вы последний. — Он вздохнул. — Я был дома. С женой. Варвара подтвердит, если что.

Петров записал. Обычная фраза. Жена подтвердит. Сто раз так бывало. Но что-то в интонации Березина заставило его насторожиться — какая-то неуверенность, легкая тень, мелькнувшая в глазах.

— Варвара может подтвердить, что вы не выходили из дома? — уточнил он. — Всю ночь?

Березин замялся. Всего на секунду, но Петров это заметил.

— Видите ли, Иван Павлович… — Березин потер переносицу. — Варвара… она не может подтвердить, что я был дома всю ночь. Потому что ее самой не было часть ночи.

Петров насторожился.

— Куда же она уходила?

Березин помолчал, потом встал, подошел к окну. С минуту смотрел на дождь, барабанящий по стеклам.

— Это личное, Иван Павлович. Очень личное. Но раз надо для дела… — Он повернулся. — У Варвары есть подруга, Надежда Петровна Казаринова. Вдова. Муж ее, Павел, был моим другом, вместе на фронте служили. Погиб в восемнадцатом под Царицыном. Надежда после его смерти очень сдала, болеет, по ночам не спит, места себе не находит. Варвара к ней ходит почти каждую ночь. Сидит, успокаивает, разговаривает. Иногда до утра.

Он снова сел, устало оперся локтями о стол.

— Третьего дня Надежде особенно плохо было — годовщина смерти мужа. Сами понимаете. Варвара ушла к ней около полуночи, вернулась часа в четыре утра. Я оставался дома один. Спал, если честно, как убитый — накануне сутки дежурил. Никуда не выходил. Но подтвердить это, кроме Варвары, некому. А она… она у подруги была. Та подтвердит, но Надежда в таком состоянии, что ее показания… Сами понимаете.

Петров задумался. История выглядела правдивой, даже слишком правдивой — такими деталей не придумывают. Но проверить ее было практически невозможно.

— Адрес Надежды Петровны? — спросил он.

— Угол Покровской и Малой Посадской, дом семь, флигель во дворе. — Березин