письма о своем отношении к службе, товарищам, о всяких курьезах, которым нет числа в армейской жизни. Похождения одного только Сашки Микторчика заполнили добрую половину его писем. Но ведь и раньше Настя почти никогда не говорила о себе — жила ЕГО радостями и ЕГО бедами. Освещала ЕМУ дорогу… С ума сойти, обалдеть, офонареть — что с ним? Ваня до боли в ногтях вцепился в гранитную плиту, на которой сидел. Хватит заниматься самобичеванием. Было — и было. Не он виноват, что так повелось у них с самого начала. Настя должна это понять. Она же умница. Ладно, время, как говорят, лучший лекарь невзгод. Впрочем, какой оно лекарь?! Время — сумасшедший закройщик. Кромсает, как придется, человеческие судьбы, отношения, планы, надежды — только лоскутки остаются…

— О чем ты думаешь, Ваня? — неожиданно спросила Настя. — У тебя такое лицо… будто ты далеко отсюда.

Ваня наклонился и осторожно поцеловал Настю в щеку. На него пахнуло таким родным, что он не выдержал, спрыгнул на плиты и прижал к себе ее голову.

— Послушай, Аленушка, давай забудем все плохое…

— Я хотела написать, — не слушая его, поспешно заговорила Настя, — и не смогла… Потом ты приехал и не позвонил. Я подумала, может, так и лучше… Само собой. Я не знаю, как тебе сказать… Ты умный, талантливый, а я обыкновенная и не всегда понимаю тебя… Мне сейчас все, как ножом… Ты только не сердись, ладно? Я не хотела… Я не виновата, так получилось…

Она говорила и говорила, по-детски ткнувшись носом ему в плечо. А Ваня осторожно гладил ее по голове, убирал прядки со лба и молчал. Ему казалось, что он намного старше ее, — на весь солдатский опыт, когда каждый день службы можно считать за два.

— Успокойся. Ты ни в чем не виновата, понимаешь? Ни в чем и ни перед кем…

— Ты так считаешь? Правда? Ваня, ты… Ты хотел, чтобы все у нас, как раньше, откровенно… Я не могу сейчас. Я обязательно все-все тебе расскажу, только потом, ладно?

Он постарался улыбнуться:

— Хорошо. Можно и потом. Куда нам спешить?

Настя всхлипнула в последний раз, поправила волосы и вытерла ладошками щеки.

— Я пойду, ладно? — сказала она так, словно просила разрешения.

— Ты не хочешь, чтобы я проводил тебя?

— Нет-нет… Я позвоню. Я обязательно позвоню. Ты жди.

«Кажется, мы поменялись ролями, глядя ей вслед, — подумал Ваня с печальной иронией. — Правильно говорят французы: «Многие умеют храбро умирать, но не многие умеют храбро жить». Придется научиться».

Глава двадцатая

Подражая Савельичу, Сергей и Вальтер тоже начали приезжать на работу за час до начала смены, хотя вставать в такую рань с непривычки было неимоверно трудно. Первый день Сергей едва не проспал — машинально выключил будильник и накрылся одеялом с годовой. Эта привычка появилась у него еще в то время, когда Славка жил дома и на него иногда нападал воспитательский зуд. Однажды он взял и нахально полил Сергея холодной водой из чайника, заставляя встать пораньше на зарядку. Выключив будильник, Сергей заснул было, но тревога пробилась сквозь сон. Он встал и побрел в ванную, сонно натыкаясь на вещи в коридоре. Холодная вода точно ошпарила кожу и прогнала сон. Сергей энергично растерся и почувствовал, что полностью готов к труду и обороне. Завтракать он не стал, только выпил залпом стакан молока — в борьбе со сном он потерял минут пятнадцать…

Марина Павловна еще спала. Пробираясь на цыпочках мимо ее комнаты, Сергей просто лопался от гордости. Впервые в жизни он встал раньше бабушки, и это обстоятельство как бы уравнивало его, делало своим в мире взрослых.

Вальтер стоял на троллейбусной остановке, прислонясь к газетному киоску, и откровенно зевал.

— Ничего, старичок. Кто рано встает, тому исполком выдает, — бодро сказал Сергей.

Вальтер снова зевнул и поежился. Несмотря на июль и необычайно жаркое для Ленинграда лето, ранним утром в легких рубашках было прохладно.

Савельич, может быть, и обрадовался их раннему появлению, но вида не подал. Словно так и должно быть. А мог бы и отметить энтузиазм, подумал Сергей. Они не профессиональные ремонтники, а ученики и пока еще ни за что не отвечают. Спокойно могли поспать еще часика полтора.

В цеху было тихо, пусто и непривычно чисто. Нигде ни стружки, пол тщательно выметен, станки прибраны. Так убирают в доме, когда ждут гостей. И тишина была живая, словно люди вышли отсюда ненадолго и вскоре должны вернуться.

— Раз пришли, давайте работать, — сказал Савельич, когда ребята переоделись.

Сергей не выдержал и спросил:

— Это ничего, что мы так рано? — надеясь, что Савельич хоть теперь не поскупится на похвалу.

— Почему рано? — удивился Савельич. — Для нашей работы в самый раз. У нас, сынки, как у артиллеристов: пушки надо готовить до боя, а не во время его, так я себе рассуждаю.

Сергей только вздохнул. Твердокаменный старик. Ничем его не проймешь. Интересно, какой подвиг они должны совершить, чтобы Савельич расщедрился? До сих пор он или заставлял их бесконечно переделывать работу, или коротко бросал «Порядок».

Савельич повел их через весь цех к группе фрезерных станков. Он шел впереди, точно вожак стада, в своих немыслимых широченных штанах и сетчатой майке, сквозь которую на плечах и груди пробивались седые волосы. На голове Савельича красовался колпак от бывшей фетровой шляпы.

Самым последним в ряду фрезерных стоял обшарпанный станок, в профиль напоминающий Мойдодыра, с таким же маленьким носиком вверху и большой тумбой внизу. Савельич похлопал его по столу, как старого знакомого, и изрек:

— Сносилась гайка на винту. Счас я вам все расскажу в подробностях.

«Интересно: почему чаще приходится ремонтировать фрезерные? — подумал Сергей. — У других станков больше мелкий ремонт, а у этих сразу по уши. Может, фрезерные самые старые в цеху? Да нет, вон стоит новехонький широкоуниверсальный, а рядом еще два модернизированных… Наверное, среди фрезеровщиков больше молодых лихачей. Савельич правильно говорит, что они не работают, а гонят план».

— Значит, так, подачу стола обеспечивают ходовые винты…

Савельич умел объяснять. И не скупился для этого на время. Сергей очень жалел, что нельзя ничего записывать. Когда в токарно-винторезном не закреплялась задняя бабка и они регулировали силу тяги, Сергей хотел записать в блокнот кое-что из объяснений Савельича, но старик увидел и замолчал, точно забыл, о чем рассказывал. Потом сказал виновато:

— Сынок, убери ты эту бумагу подальше… Не умею я, когда записывают. Сколько в конфузию из-за этого попадал…