— Здравствуй, Аленушка. Это я, твой братец Иванушка.

Настя замерла на секунду, точно боялась, что ослышалась, потом быстро повернулась к нему. У Вани перехватило дыхание и все горькие слова, рождавшиеся в его душе с самого утра, вылетели из головы — такой откровенной радостью сияли ее глаза.

— Ваня… Ой, Ванечка, неужели это ты?! Просто не верится!

— Почему? — спросил Ваня, обнимая ее. — Ты меня не ждала?

Настя мягко высвободилась, отступила на шаг. По лицу ее пробежала тень.

— Ждала, — тихо сказала она, — и писем твоих… подолгу.

— Ты же знаешь, что я не люблю писать… В армии со свободным временем напряженка, да и разве письма главное?

— Пойдем куда-нибудь посидим, — не отвечая на вопрос, сказала Настя, — сегодня был трудный день — меня ноги не держат.

— План гоните?

— Гоним. Еще как. Одна бы я уже давно перевыполнила, а в бригаде сложней. За других отвечать приходится.

Не сговариваясь, они зашли в кондитерскую, где в былые годы часто ждали друг друга после занятий. Отсюда, из этой кондитерской, они отправлялись бродить по городу, в кино, а то и в театр, если Ване удавалось достать билеты. Их столик в углу возле окна был свободен. Ваня обрадовался этому как доброму знаку. Ему казалось, что все складывается гораздо лучше, чем он предполагал. Настя откровенно рада ему — притворяться она не умеет. Да и зачем? Говорит с ним так, словно они расстались только вчера и не было недоразумений с механиком и Настиным псевдоотъездом в деревню. А он-то навоображал — в трех повестях не опишешь. Права Марина Павловна, на все сто права. Мало ли что могло произойти у живого человека?

Настя села на свое обычное место — спиной к публике. Ваня притащил два кофе и пирожные.

— Будем праздновать мое возвращение, — весело сказал он, — хотелось бы основательнее, ну да все впереди, Аленушка, верно? Попросим тетку Машу приготовить ее коронную индейку с мочеными яблоками и черносливом.

Настя слабо улыбнулась в ответ, положила в чашку кусочек сахара и начала старательно размешивать. А Ваня бодрился, делал вид, что все идет, как следует быть. Как прежде.

— Ну, и как протекает жизнь без меня в пресветлом граде Питере? — непринужденно спросил он. — Доложите по команде!

Настя удивленно взглянула на него и промолчала. То ли не знала, что отвечать, то ли не хотела. Ваня отбросил шутовской тон.

— Что с тобой, наконец? Не рада, что мы встретились?

— Почему же… Рада.

— Не уверен. Ты какая-то скованная? Боишься кого-нибудь?

— Я никого не боюсь, — она отпила кофе и, поставив чашку, сказала с тоской, — как раньше было все просто, а сейчас…

— Что сейчас? — переспросил Ваня, теряя контроль. — В твоей жизни что-то изменилось? Опять на горизонте механик? Или уже не на горизонте? Тогда скажи прямо. Ты… Ты любишь его?

— Он хороший человек, добрый…

— Понятно… Но должен тебя огорчить, Настя, хороших и добрых ты встретишь еще много. Не спеши. Вдруг опять ошибешься.

Настя вспыхнула и прошептала еле слышно:

— Не надо, Ваня…

Он готов был откусить себе язык.

— Прости. Я не обидеть, я понять хочу, что с тобой… Раньше мы говорили друг другу все, даже плохое. Почему же теперь ты прячешься от меня? Разве я тебе враг?

— Мне тяжело говорить об этом… с тобой.

По щекам Насти потекли слезы. Быстрые, крупные, точно долго накапливались и вдруг прорвались наружу. Она прикрыла лицо рукой.

— Не обращай внимания. Это случайно…

Громы планетные! Что он наделал?! Пришел, схватил за руку и к стенке! Друг с открытым сердцем и добром… поискать еще такого друга, потерянно думал Ваня. Он не знал, как ее утешить, но и смотреть, как Аленушка плачет, тоже не мог. Тем более что на них уже стали обращать внимание.

Ваня обошел стол, вытер Насте глаза своим платком и, полуобняв, вывел на улицу.

— Пойдем на набережную, там ветерок прохладный, тебе сразу станет легче. Здесь, как на базарной площади, и дышать нечем.

Уличный шум, духота, визг тормозов, запах паленой резины… Большой проспект кипел обычной для предвечернего времени и дачного сезона жизнью. Горожане толпами возвращались с работы, сновали из магазина в магазин, из одной очереди в другую, чтобы запастись продуктами для дачи. Тому, кто вышел из дому в эти часы просто прогуляться, приходилось приноравливаться к всеобщему бегу, иначе затолкают, а чего доброго, и спотыкаться начнут, как о придорожный пень.

К счастью ленинградцев, на набережной не было ни магазинов, ни ателье, поэтому здесь даже днем можно услышать собственные шаги. Ваня влюбился в торжественную пустынность набережных Невы с первого взгляда. Приходил сюда, когда на душе было муторно и хотелось побыть одному. Вдвоем он бывал здесь только с Настей. Комиссара, с которым они вышагивали порой не один километр, Ваня не считал. С комиссаром можно было, как с самим собой, — часами молчать и думать.

Ваня остановился напротив бывшего Кадетского корпуса и сел на горячие камни парапета. Нева была темной и спокойной. Лениво сытой. Настя положила ладони на камень и уставилась на воду широко открытыми глазами. В них все еще стояли слезы.

— Ты помнишь это место? — спросил Ваня.

Настя кивнула. Здесь они прощались перед его уходом в армию. И погода в тот день была такая же, подумал Ваня, и лицо Насти было таким же заплаканным… только совсем по другому поводу. А прошло с той поры всего-то два года… Что эти годы в сравнении с жизнью человеческой? Конечно, иной проживет их и не заметит, как прошли. А у другого вся жизнь кувырком…

Ваня искоса взглянул на Настю. Она по-прежнему пристально смотрела на воду, точно завороженная плеском волны о гранит. «С ума сойти, — вдруг подумал Ваня, — что я знаю об этой Насте? Ту знал хорошо, но та Настя осталась в ПТУ. А об этой повзрослевшей, с узлом русых волос вместо прежней косы? Ничего, кроме того, что беленькая девочка, искренняя, светлая, превратилась за эти годы в Лебедь… Лебедь-незнакомку. Громы планетные!» А ведь он действительно ничего не знает о ее планах, что она собирается делать дальше — учиться? Где? Почему Настя никогда не писала ему о себе, кроме: «У меня все в порядке. Работаю. Сижу дома и жду тебя». Правда, в последнее время «сижу дома и жду тебя» незаметно исчезли. Во всяком случае, он не сразу обратил на это внимание. Был слишком занят своими делами. Да, если быть честным, он и не спрашивал ее ни о чем. Хватало своих забот. Писал ей редкие