Мама Журавлева усмехнулась и промолчала: что спорить с человеком, который не в состоянии ничего понять? Бабу Фису эта усмешка задела.

— Не усмехайся, не усмехайся! Я не такая темная, как ты думаешь… Тоже книжки читала и в кино ходила… Эвон телевизор каждый день, там тоже про многое объясняют. Давеча передача была — умрешь! Собрались, значит, профессор, академик школьных наук, учителя, родители… И давай, значит, рассуждать, по-умному, как быть, чтоб дети завсе хорошими росли?

— Я видела. Очень нужная и полезная передача, — сказала мама Журавлева.

— Для кого нужная-то? — сердито закричала баба Фиса. — Сидят и друг перед другом высказываются с умным видом: «Надо стараться любить своих детей… научиться понимать их запросы… стараться быть друзьями». Тьфу! Ну, думаю, если бы я своему старику заявила, когда он меня замуж звал, что я, мол, Николаша, стараюсь тебя любить, — только бы я его и видела!

Мама Журавлева удивленно пожала плечами:

— В передаче речь шла совсем о другом… Вы просто не поняли.

— Я-то поняла. И ты пойми: если любишь человека — мужа, жену там или ребенка, — то любишь, а не стараешься любить. Любовь — она от сердца идет, а стараться нужно работу свою хорошо делать, вот как я это понимаю. И ребенка тоже надо душой понимать, а то пока научишься, он и вырастет. Нет, милая, не всякому можно ребенка доверить, даже с образованием которые.

В коридоре хлопнула входная дверь, и раздался бас Савельича:

— Таракан! Ты где там?

Баба Фиса вскочила, проворно выхватила из кармана фартучка губную помаду и зеркальце, торопливо подкрасила тонкие сухие губы, поправила прическу и побежала встречать мужа.

— Иду, иду! Ну как ты, Колюшка, очень устал? Что же ты так долго? Смена уже часа три как кончилась.

— Ну, кончилась, — ворчливо сказал Савельич, снимая башмаки. — Надо было, не приставай. Станок один заломали, делать пришлось.

Баба Фиса всплеснула руками и подбоченилась:

— Да ты что, старый, один, что ли, на весь завод? Других нету?

— Есть, есть, успокойся. Всем работы хватает. Ты лучше скажи, куда ящичек железный дела? Он вот тут, под вешалкой, стоял…

— На антресолю поставила. Все руки об него избила, пока полы мыла. Зачем он тебе? Счас обедать будем, я тебе котлеток навертела…

Савельич вытащил из кладовки лестницу, полез наверх и загремел железками, банками с гвоздями, старым инструментом, скопившимся на антресолях за долгие годы.

— Коленька, обед остынет! — обиженно сказала баба Фиса. — Что у тебя, потом времени не будет? Ну, что ты там ищешь?

— Напильники. Надо завтра изготовить парнишкам шабера, чтоб по руке были… И что ты его под самый низ затолкала, не доберешься никак… А Виктора еще нет?

— Сейчас явится, — сказала баба Фиса и озабоченно засеменила на кухню.

И Виктор Львович явился буквально в ту же минуту, словно слышал заявление бабы Фисы. Усталый, чем-то очень расстроенный. Повесил сумку на вешалку и стал ждать, пока Савельич слезет вниз, — лестница мешала ему пройти в комнату.

— Случилось что, Виктор? — спросил Савельич сверху.

— Завтра совет руководства.

Савельич начал осторожно спускаться, зажав в руке два напильника. Баба Фиса гремела на кухне посудой и что-то говорила маме Журавлевой.

— Ты же знал… Не готов, что ли? — обеспокоенно спросил Савельич.

— Да не обо мне речь, Красавцев не хочется травмировать. Только в колею вошли… А вошли, Савельич? Прижились?

— Прижились. Особенно этот…

— Сергей?

— Нет… Валентин. Он нутром не шаткий, а Сергей твой сильно нервный парнишка. Удача какая, так и зыркает глазом, ждет, чтобы похвалили, а что не так — аж слезы на глазах кипят. Порох… А так ничего. Да обкатаются, ты не переживай. Я сам смолоду был не подарок.

В дверь позвонили.

— Это к тебе, Виктор, — сказал Савельич, убирая лестницу.

Из кухни выглянула баба Фиса.

— Что ты, старый, это за тобой сам директор прикатил — там без тебя и дым из трубы не идет.

Виктор Львович, улыбаясь подтруниванию стариков друг над другом, открыл дверь.

— Иван! А я тебе уже звонить хотел.

Они прошли в комнату. Ваня сел на диван, заложил руки за голову и вытянул ноги. Целый день бродил бесцельно по городу и от бесцельного хождения и сумбурных мыслей чувствовал себя бесконечно усталым. А Виктор Львович повязал фартук и начал выставлять из холодильника на стол все, что там нашлось. Нашлось небогато: четыре холодных котлеты и салат из помидоров и огурцов в эмалированной миске.

— Мать загуляла на югах, — сказал он, — выбралась первый раз за много лет и домой возвращаться не хочет. А я хозяйка неважнецкая, так что не взыщите, Иван Георгиевич.

— Не беда, — отозвался Ваня, — мне бы чайку…

— И боле ничего?

— А что еще требуется для осмысления действительности одинокому мужчине?

— Мысль! — торжественно изрек комиссар и поднял вверх палец. — И я ее тебе, кажется, подал на днях.

В комнату вошла баба Фиса, притащила тарелку горячей вареной картошки, посыпанной щедро укропом.

— Так и знала, что ты голые котлеты будешь есть, — сказала она, осуждающе глядя на скудную трапезу, — не жалеешь ты свой желудок, Виктор.

— Не жалею, — согласился Виктор Львович, — зачем он мне? Не экономичная деталь в организме. Подождите, баба Фиса, скоро ученые заменят всю пищу питательными таблетками. Тогда вам зубы вставлять не придется.

Баба Фиса, панически боявшаяся зубных врачей, не нашлась, что сказать, и молча ушла. Они быстро расправились с котлетами и картошкой. Виктор Львович намолол кофе и поставил джезву на электроплитку. Был уверен, что на электроплитке кофе вкуснее.

— Теперь рассказывай. Просто так, на огонек, ты не зашел бы.

— Исключаете?

— Не исключаю, но прецедента не было, что характерно.

Ваня встал, подошел к письменному столу, постоял, разглядывая портрет отца Виктора Львовича в деревянной овальной рамке. Собирался с мыслями. К комиссару его загнала тоска. «Если рассказать все по порядку, — думал Ваня, — получится жалоба… Забавно. Неужели раскис до такой степени? Ладно, сами перебьемся, Иван Георгиевич. У комиссара и без нас забот хватает».

— Скажи, Иван, ты думал о нашем разговоре?

— Думал.

— К чему пришел?

— Пока ни к чему…

— То есть как? — рассердился комиссар. — Прошло уже несколько дней, а ты все еще раздумываешь?!

Ваня уселся в деревянное кресло, закинул ногу на ногу и спросил не без ехидства:

— А как бы вы хотели? Не раздумывая, шашку наголо и вперед — воспитывать поколения? Рубак и без меня в народном образовании хватает.

Виктор Львович смущенно поскреб бороду.

— Уел, что характерно. Конечно, с одной стороны, тебе есть о чем подумать, но с