не было. Секс, безусловно, штука приятная. Но двадцать минут обмена слюной никогда не приводили к такому колоссальном давлению на мою мозговую активность.

Я буквально не мог контролировать спонтанное возникновение картинки, где обнажённая Лена залезала ко мне под одеяло и…

― Ого, всё-таки решил вернуться, ― прервал мои фантазии Артём.

― Нет, ― строго ответил я.

― А чего тогда потеешь?

― Да так, захотелось.

― Признайся уже, что спорт у тебя в крови, ну?

― Нет, я тренируюсь, чтобы активировать мозговую активность, потому что через десять минут я засяду за высшую математику. А с ней совладать без особых приёмов ― не получится.

― У-у, помню эту жесть. Даже представить не могу, как я вообще сдал этот чёртов предмет. Скорее всего, препод надо мной просто сжалился и поставил удовл. Хотя я не решил правильно ни одного примера.

― А ты хорош, надавил на жалость, вот так стратегия, ― сказал я, уже дурея от жжения в брюшной полости.

― Пф-ф, слышу от человека, который даже сдать не смог и тянет этот хвост за собой уже три года.

― Сдам, ― отрезал я.

― Да уж, глядя на тебя, лучше, чтобы сдал. Ты же с ума сходишь, ― бросил Артём, ― Ты же сразу на кухню пойдёшь? Невыносимо тут спать, когда ты зубришь. У меня завтра большая тренировка.

― Пойду, пойду, ― я уже был на пределе, но чувствовал, как могу сделать ещё десяток другой повторений, ― Чего вы все нежные такие?

― Это не мы нежные ― это ты громкий, как слон в посудной лавке.

Я выдохнул и развалился на полу. Кажется, напряжение ушло. Наконец-то. Теперь нужно было заниматься. Я подхватил учебник и рванул на кухню. Там у меня окончательно пропало чувство времени, и я просидел почти до половины первого.

Несмотря на то, что я нарушил свой план по сну, я разобрался в теме окончательно. Поэтому я себя похвалил за настойчивость. Но нельзя было больше жертвовать сном. Ни в коем случае. Иначе я рисковал выгореть и провалиться в затяжную апатию. А это ещё хуже, чем болезнь. Я это прекрасно знал.

* * * * *

Последующая неделя и, по сути, первая неделя в этом году, когда меня никто не трогал и не отвлекал, прошла полностью в обучении. Я решил попытаться дальше разобраться в математике самостоятельно. Не только потому, что Лена на самом деле не хотела помогать, несмотря на её спор с Кристиной.

Но и потому, что я желал понять, чего я стоил. Без прикрас, без иллюзий. Я даже отложил на время философию, чтобы полностью сконцентрироваться на точной науке.

В понедельник в НИЧ Кристина первая завела разговор о произошедшем.

― Дим, я хотела извиниться за то, что…

― Не переживай, ― перебил её я, ― бывает. Поцелуй ― дело житейское. Не преступление.

Она залилась краской.

― Просто ты, Лена и я…

― Слушай, Кристин, нам ещё работать и работать вместе. Чем быстрее мы это всё пройдём, тем лучше. Правда.

На самом деле, если бы она не сказала, что извиняется, я бы даже не вспомнил о произошедшем. И я это всё делал скорее для неё, нежели для себя.

Потому что в коллективе не должно быть напряжённости. А Кристина могла стать очень полезным союзником в моём крестовом походе на хвосты по предметам. Так что я решил сразу это всё замять.

И, на удивление, это сработало.

― Я рада, что ты это воспринял именно так, ― продолжила она, ― Я… Просто…

Она сделала паузу, явно ругая себя внутри за неуверенность и эти запинки.

― Мне не свойственны такие действия. Это было что-то спонтанное, на меня совсем непохожее. Я даже не знаю, была ли это я. Просто такая обстановка, тишина, мы стояли так близко. И я… Вот… Так получилось.

Я улыбнулся и легонько похлопал её по плечу.

― Да, я понимаю. Если вдруг ты переживала из-за самого поцелуя, то всё хорошо. Поцелуй очень даже приятный.

Я это сказал, и она залилась краской. Иногда мне надо держать язык за зубами. Вся работа по успокоению псу под хвост.

― С-спасибо, ― на этом она ушла за свой стол.

И больше мы в тот день не заговаривали на сторонние темы кроме работы.

Как всегда, в восемь вечера я дельтанул в общагу, чтобы продолжить решать уравнения.

И на следующий день я сделал так же. И через день. И всю неделю. И каждый раз я попадал в одну и ту же ловушку. Я всё меньше и меньше спал, погружаясь в эти чёртовы функции, логарифмы и интегралы.

В выходные я засел так, что аж глаза начало щипать.

Проснувшись утром в воскресенье, я обнаружил, что у меня краснючие глаза. Казалось бы, это был знак. Нужно остановиться. Но я продолжал. Природное упрямством и полный игнор плана.

Высшая математика меня настолько сильно раздражала тем, что не давалась, что я был готов порвать учебник в клочья и выкинуть его в окно.

Но я сдерживался и продолжал учить дальше.

В понедельник я наконец смог найти окно у преподавателя по вышмату. Звали его Сургалинов Артур Николаевич. Это был мужчина лет сорока пяти, невысокого роста, с узкими плечами и широким торсом. Назвать его толстым было нельзя, но лишний вес определённо имелся.

Завершали образ прямоугольные очки, рубашка в клеточку и шерстяная жилетка тоже в клеточку, только наклонную. Рубашка голубая, жилет ― красно-зелёный. Одним словом ― китч.

Тем не менее, это был золотой стандарт всех математиков. Одевались они все примерно одинаково. Да и не мне было судить этого человека, я и сам выглядел не лучшим образом. В основном за счёт того, что одежда, которую мне выдала Лена, была великовата.

― Артур Николаевич, ― обратился я к нему, подловив после лекции.

― Мне некогда, ― бросил он и понёсся прочь от меня.

В глаза он никогда не смотрел. Такое было свойственно личностям, не способным полноценно социализироваться в обществе.

― Подождите, Артур Николаевич! ― я побежал за ним. ― Я студент, который должен пересдать вам высшую математику.

― Найдите другого преподавателя, я не принимаю пересдачи.

― Но никто не принимает, отправили именно к вам, ― воскликнул я.

Он внезапно остановился, глядя куда-то в пустоту. Затем он поправил очки и начал причитать.

― Вот так всегда! Они там меж собой договариваются, потом всё на