поездки и с момента посадки на корабль переживал не лучшие времена. Переход вдоль европейского побережья до мыса Сан-Висенте занял не один день, погода держалась холодная и сырая, а корабль представлял собой старую, медленную, такую же сырую, как погода, посудину. Низкие потолки в каютах вызывали клаустрофобию. В Англии у Мэллори остались любимая жена Рут и трое детей – дочери Клэр и Беридж 6 и 4 лет и семимесячный сын Джон. В письме жене Мэллори сравнивал свою каюту с тем, что ему довелось пережить на Западном фронте в течение 16 месяцев. Дрожь и скрип корпуса корабля, звук работающего двигателя, свет, льющийся в иллюминатор в любое время суток, не давали возможности остаться наедине с собой, «не было ощущения отдаленности от берега или изоляции». В блиндажах и окопах приходилось вести подземное существование, но, по крайней мере, если не считать крыс и мышей, «человек оставался один, и мало где можно было испытать такое чувство одиночества, как в глухой тишине подземелья».

Попутчиков Мэллори тоже переносил с трудом. «Уже сейчас, – писал он после первого дня плавания, – меня раздражает их вид, мало того, черт возьми, я ненавижу их самих». Особенно тяжелыми были трапезы и хуже всего – ужины. «Я оказался между полковником Фрезером и совершенно непримечательным человеком по фамилии Холиоук, который с начала плавания не сделал ни одного замечания никому из соседей по столу, хотя его манеры лучше, чем у других. Полковник – высокий худой англо-индиец довольно грозного вида, но в противоположность этому характер его мягок, а еще он очень медлителен. Похоже, это действительно приятный человек, однако не имеющий ни малейшего представления о том, как получать удовольствие от разговора. Он обрывает все попытки вступить в беседу – словно страшными ударами дубинки разносит первые фразы или впечатывает их в пыль. Я задыхаюсь».

Капитан, «веселый рассказчик», принес некоторое облегчение, внес разнообразие и ветеран индийской армии, вернувшийся с чужбины. Это был солдат, попавший в плен к туркам во время осады Эль-Кута и чудом переживший смертельный марш по пустыням Месопотамии, где в каждом поселении арабы забивали пленных камнями и сдирали последнюю одежду с раненых, засыпая им в рот песок, чтобы заглушить крики. Эти образы вызвали у Мэллори отвращение и, описывая солдата в письме к Рут, он делал это несколько снисходительно. Снисходительность стала защитной броней, необходимой еще с первого года учебы в Кембридже. «На своем уровне он незлой, – признавал Мэллори, – не вульгарен и не человеконенавистник, как можно было бы предположить, просто он скучен».

Мэллори чувствовал себя лучше лишь на открытом ветру, когда сидел на носу корабля, или при физической активности. Он много вышагивал по палубе, проходя целые километры, и делал комплекс упражнений, чтобы, как говорилось в письме домой, мышцы оставались «тренированными и эластичными». Периодически Мэллори возвращался к рукописи своей «Книги Джеффри» – сборника моральных и патриотических наставлений для молодежи. Впервые он задумал написать такой текст, еще воюя на Сомме, впрочем, книга эта так и не увидит свет. Мэллори читал роман Диккенса «Мартин Чезвилт», пробовал вникнуть в философию Джорджа Сантаяны и буквально проглотил «Королеву Викторию», написанную его другом Литтоном Стрейчи. Но в основном он думал о Рут и доме.

От плохого настроения не осталось и следа, когда серый туман стал медленно расходиться, открывая вид на Гибралтарскую скалу. Вскоре ее силуэт четко вырисовывался на фоне голубого неба. «По мере приближения смутные поначалу очертания все больше приобретали законченную форму, – писал он Рут, – величественную, впечатляющую и одновременно прекрасную в своей простоте. Это самый великолепный мыс, который только можно представить». Сам того не осознавая, Мэллори пытался определить линию подъема к вершине. «Очень красивая стена, слышал, что она очень крута, теперь видно, что это правда, – отвес такой, что с вершины почти можно прыгнуть в воду. Высота, полагаю, порядка 250 метров».

Для Мэллори Средиземное море стало словно другим миром – миром тепла и сияния, далеким от «дикого океана с непрекращающимися волнами». С повышением окружающей температуры и на душе стало легче: «Я чувствовал, что теперь мы попали в страну удовольствий: безоблачное небо и спокойная сверкающая гладь моря вокруг». На севере розовые облака висели над землей – то был испанский берег, а на бесцветном горизонте вдруг появилась цепь «чистых и сияющих гор, наполовину покрытых снегом… Прекраснейшее зрелище, какое только можно представить, – заснеженные горы над морем».

Каждый день приносил новые великолепные виды. По правому борту была Северная Африка, берег находился настолько близко, что в полевой бинокль Мэллори различал не только отдельные дома в небольших деревнях, но мог определить, что растет на полях. Посевы кукурузы и пшеницы покрывали склоны, поднимавшиеся к подернутому дымкой горизонту. А за ними, упираясь в небо, виднелись в лучах заходящего солнца вершины Атласских гор. 15 апреля, накануне прибытия на Мальту, Мэллори написал Рут: «Красота освещенного солнцем Средиземного моря и покой. Мы тихо плывем дальше. Я сижу на носу в одиночестве и смотрю на воду и проплывающие мимо земли… Стоянка на Мальте 6 часов, хочу сойти на берег и посмотреть на цветы. Прощай, милый ангел. Огромной любви тебе и много поцелуев детям».

После Мальты корабль направился к Египту. Когда Sardinia вошла в Суэцкий канал, пассажиры увидели на обоих берегах эхо ушедшей войны: обломки вооружения и техники, развалины – последствия турецких атак. Этот огромный пустырь, «гигантское уродливое скопление вещей войны», вызвал у Мэллори «отвращение и презрение». В его воображении Sardinia будто скользила над песками. Корабль миновал канал без происшествий, однако возникло растущее чувство меланхолии, которое Мэллори сначала приписал симптомам дизентерии. Недуг охватил не только пассажиров, но и экипаж и свалил даже капитана. Отчаяние углублялось, и к моменту, как корабль вышел из Красного моря и приблизился к Адену, Мэллори охватили мрачные предчувствия, как он писал Рут, «грядущей то ли опасности, то ли катастрофы». Ночи стали невыносимо жаркими, заснуть не получалось, и он лежал голый на койке, спасаясь потоком воздуха от вентилятора. Днем теперь оставалось созерцать лишь море и горизонт. Бесконечное однообразие нарушали стаи дельфинов и летучих рыб, проносящихся над волнами. Накануне прибытия в Коломбо, когда корабль перешел через Индийский океан, Мэллори окончательно погрузился в уныние. «Вся эта видимость цивилизованной жизни – пустое притворство, – писал он 2 мая. – Море столь же глубоко порочно, сколь и привлекательно… В океане тревожный беспокойный дух даже в мертвый штиль, когда поверхность воды кажется неподвижной, застывшей и когда сердце бьется медленно и мы плавно и лениво покачиваемся на воде, убеждая себя, что так может продолжаться до скончания времени… На самом деле рядом грубая природа, не позволяющая забыть о жестокости, на которую способен