люди по большому секрету адресок передали, – соврала она. – Очень важные люди, сами туда ходили, довольны остались. Не нам чета, на черных лимузинах, за большие деньги. Из-за границы даже приезжают. Там просто акция сейчас такая, за тортик принимают. Мне по большому секрету адресок передали. Это наш начальник колонии обо мне вспомнил. А у него, сам понимаешь, кто только ни сидел! Знаешь, какие люди ему обязаны? Вот он и попросил их…

Вранье крепчало, на душе затеплилась надежда, что удастся уговорить сына.

Женькино плечо дернулось так, будто сказало категоричное «отстань».

– Ну чего тебе стоит?

Женька молчал.

– Сынок, – опять позвала она.

Женька даже не шелохнулся.

И тогда Зина поняла, что не найдет таких слов, чтобы он ей поверил. Все бесполезно. Огромная плита окончательной безнадеги опустилась на грудь и придавила так, что дышать стало трудно. Сердце сдавило обручем боли. Зина словно увидела, как рука в черной перчатке сжала ее сердце, выжимая из него кровь, которая сочится, напоминая отблеском расплавленный свинец. Она схватилась за грудь и сползла на колени перед кроватью сына.

Женька почувствовал холод на том месте, где прежде была материнская рука. Он повернулся на зов этого холода.

– Мам! Ты чего, мам? – испугался он.

Зина ловила ртом воздух, как испуганная рыба, выдернутая из воды.

Женька подскочил, рванул к домашней аптечке и быстро нашел те самые маленькие таблетки, которые все чаще приходили им на помощь.

– Мам, я сейчас… – метался он. – Я скорую сейчас…

– Не надо скорую. Мне уже легче, – соврала Зина. – Сходишь?

Она протянула листок в клетку.

Женька не мог оттолкнуть ее руку. Его загнали в угол. Отказать матери в этой ситуации означало добить ее.

– Ладно, схожу, – вздохнул он и взял листок.

– Завтра надо, – тяжело дыша, Зина дожимала ситуацию. – И тортик обязательно. С безе. У продавцов спросишь, они это дело знают. Строго проследи – лучше пять раз переспроси, а то подсунут голимый бисквит.

– Понял. – Женька с брезгливостью смотрел на листок. – Ты молчи. Не трать силы. – Он помог ей встать и довел до кровати. – Может, все-таки скорую?

– Не надо. Говорю же, лучше, не бойся, не помру. Не сейчас.

И тут Зина не соврала. Приступ действительно пошел на спад. Поверх истерзанного болью материнского сердца зацвели маки. Алые, огромные, жадные до жизни. Она победила. Женька может многое, но он точно не способен ее обмануть. Сказал, что пойдет, значит пойдет.

На следующий день он избегал смотреть ей в глаза. Было что-то постыдное в его согласии переться куда-то с тортиком по наводке какого-то начальника колонии. Но деваться было некуда. Зина красноречиво растирала болезненную грудь, не оставляя ему ни малейших шансов пойти на попятную.

Вздыхая вслух и чертыхаясь про себя, Женька отправился по ненавистному адресу. А Зина весь вечер проходила из угла в угол, как медведь в зоопарке. Так медведь продлевает себе жизнь. И Зина не уступала медведю в жажде жизни. Она шагала и шагала, шагала и шагала, шагала и шагала… Пока под утро в замочной скважине не прокрутился ключ.

Женька был зеленого цвета, раздраженный и пьяный. У Зины внутри все опустилось, душа ухнула в мрачное разочарование. А на что надеялась? На чудо с легкой руки Воблы? Ну не дура ли?

Женька ушел в свою комнату, не проронив ни слова.

Однако ненадолго. Не успела Зина расстелить свою постель, как услышала хлопанье дверей. Она набросила на халат платок и вышла в коридор.

Дверь в туалет была открыта. На потрескавшейся плитке на коленях стоял Женька, склонившись над унитазом. Его не просто рвало. Его выворачивало. Он бился в судорогах, выблевывая кишки.

Мать подошла и ладонями попридержала его лопатки, выпирающие так, будто хотели разорвать кожу. Женька так и не переоделся. Из заднего кармана старых джинсов торчал знакомый листок, потасканный, затертый, но сохранивший рисунок в клетку.

Зина тихонько потянула и вытащила листок. Положила себе в карман. Просто так. На всякий случай. Не думая особо, зачем это делает.

А потом думать стало вообще некогда. Женька блевал, пил воду глотками кашалота, просил прощения, скулил как кутенок, рычал как раненый зверь, стучал зубами, хрустел всеми суставами, бился в судорогах и снова крючился над унитазом в бесплодных попытках вывернуть кишки наизнанку.

Зина несколько раз кидалась к телефону, чтобы вызвать скорую, но Женька хватал ее за руку и сжимал так, что это означало запрет. Она понимала его без слов. Он ничего не рассказывал, но это было сейчас не важно. Важно было только прожить этот час, потом еще час и еще.

У них получилось. Смогли, сдюжили.

Наконец Женька отполз от унитаза, упал на пол и уснул прямо на потрескавшейся плитке. Зина приволокла подушку и, подкладывая под голову сына, почувствовала, что сквозь зеленоватую кожу, натянутую на его худые скулы, пробивается заря новой жизни. Тонкая полоска, почти неразличимый новый свет. Но этого хватило, чтобы она перекрестила его, себя и воздух вокруг.

С того дня Зина жила не дыша. Она боялась спугнуть счастье. Все приметы, которые как сор валялись в ее памяти, были бережно вынуты и тщательно уважены. Она не сметала крошки руками, ничего не передавала через порог, не мыла пол после захода солнца. Слишком зыбким ей казался мир, поселившийся в их скромной квартирке.

Женька бросил пить. Но даже не это главное. В конце концов, алкоголики такие же члены нашего общества, только со своей особенностью. С Женькой случилась гораздо более значительная перемена. Он перестал умирать. В его глазах пропало выражение побитой собаки, которая больше не верит людям и, шатаясь от голода, боится приблизиться, чтобы взять протянутую ей еду.

День ото дня Женька наливался жизнью. Она возвращалась к нему по невидимым капиллярам, наполняя силой, волей, спокойной радостью бытия. Ему захотелось действовать, а не разглядывать рисунок на обоях. Годилось все: поход в магазин, вынос мусора, ремонт полуразрушенного санузла. Постепенно, кирпич за кирпичом, стала выкладываться стена, отделяющая его от прошлого страдания. Настал день, когда жизненной энергии скопилось столько, что она затопила квартиру и потребовала выйти за ее пределы. Женька вернулся к преподаванию. Ученики говорили «спасибо», их родители молились на Женьку, передавая его телефон по натруженным каналам сарафанного радио. Следом пришли деньги.

Зина цвела радостью материнского счастья, омраченного только досадным обстоятельством. Она чувствовала себя в неоплатном долгу перед Воблой и перед той, кому достался торт с безе. Ну хоть спасибо сказать. А лучше как-то более увесисто отблагодарить. Нельзя же просто так, безответно, принять этот огромный кусок счастья, свалившегося на ее рано поседевшую голову. Душа жаждала