Женька отодвинул Гогу с такой яростной решимостью, что тот изумленно подчинился его воле. Подойдя к Кире, Женька начал соскребать с ее тела вербные ветки, проводя руками по груди, по животу, раздвигая ее ноги, чтобы достать провалившиеся веточки. Его руки были жесткими и равнодушными. Он прикасался к Кире как к бугристому изваянию, на котором нельзя оставить ни одной ветки, ни одного беззащитного белесого комочка. Они были для него живыми. А Кира нет.

Потом он вышел из-за портьеры и заботливо задернул ее. Пусть рисуют дальше.

Прошел между банками с кисточками, мимо картин на полу, мимо любопытных глаз Грин, мимо озадаченного Болта, мимо всех «наших», которые оказались чужими. Пора возвращаться к своим.

Женя спустился с чердака на землю. Вышел на улицу. Там по-прежнему было сыро и хмуро. Моросило чем-то мелким, не доросшим до звания дождя. Женька спрятал вербные веточки под куртку и пошел прочь. Подальше от всего, что вместилось в этот день.

Букет

Придя домой, он наполнил кружку водой и воткнул туда вербные ветки. Те плохо пережили бурный день. Многие мягкие шарики обломились, на их месте зияла воронка, как от вырванного зуба. Зрелище было так себе.

– Это мне, сынок? – услышал он голос матери.

Она стояла позади, и он не видел ее лица.

«Нет», – хотел сказать сын. Но вовремя обернулся.

Зина стояла, придерживаясь за дверной косяк, и смотрела на букет так, как будто это было самое прекрасное зрелище на свете.

– Мне, сынок? – переспросила она.

– Да, мама, – соврал сын.

Зина подошла и погладила вербный комочек, внутри которого жил будущий зеленый листок. Женька успел заметить, какие морщинистые руки у его мамы. И ведь не замечал прежде.

– Вот и весна пришла, – сказала Зина. – Ничего, сынок, проживем, все наладится.

И она потерлась обвисшей щекой о вербный комочек. Как кошка, которую пнули сапогом, но она все равно ластится ко всему, что дарит иллюзию тепла и заботы.

Женьке стало стыдно. Так стыдно, что он, пробурчав что-то про тяжелый день, ушел в свою комнату, прикрыл за собой дверь и завалился на кровать, лицом к старым обоям. По ним ползли нарисованные лианы, переплетаясь и цепляясь друг за друга, и Женька пальцем, как в детстве, попытался проследить их путь. И, как в детстве, приходило успокоение. Если у него получается распутать лианы, то, возможно, он сможет распутать узелки собственной судьбы?

Мать подошла на цыпочках, не выпуская из рук букет, и поправила одеяло.

– Ничего, мама. У нас теперь все будет хорошо, – пообещал сын.

– А как же?.. – не договорила Зина.

– Все в прошлом, – твердо сказал сын.

Женька уснул со светлой надеждой, что сумасшествие по имени Кира закончилось.

Согласие

Руслана ждала Лару в особо торжественном состоянии духа. Ей удалось почти невозможное. Она смогла уговорить Варвару «починить» Ларкину судьбу.

Это была игра не по правилам. Варвара не занималась такими историями. Они едва не поругались. Благо рядом с Варварой всегда была Любочка, чье миролюбие спасало ситуацию от взрыва.

– А я тебе говорю, что не буду! – ультимативно заявляла Варвара.

– Да ты только чуток постарайся, только подтолкни, она сама как с горы покатится, – напирала Руслана.

– Ты о чем меня просишь? Это шутки тебе? Мы же договаривались – только самые тяжелые случаи, когда человек в петлю готов. А тут? Какая-то баба с руками, ногами, головой… Не болеет, жилплощадь имеется, работа есть…

– А счастья нет, – напоминала Руслана.

– И что? Счастья всем не хватает, оно в дефиците, это нормально. У меня его много? Или у тебя? А может, у Любаши? Это судьба называется. Я туда не лезу. Тут спасать некого. Точка, я сказала!

– Послушай, – не унималась Руслана. – Ну ты же меня знаешь, я тебя по пустякам никогда не беспокоила. Но тут… Понимаешь, хорошая она баба, помочь ей хочется.

– Вот и помогай. Ты же у нас специалист по счастью. – Варвара отчетливо хмыкнула.

– Тебе трудно? Ну прошу.

– Я сказала – нет.

Таких телефонных разговоров было много. Они различались Русиными доводами и продолжительностью осады, но итог был неизменным: крепость под названием Варвара не сдавалась.

В упорстве Русланы, помимо искренней симпатии к Ларе, был и сугубо материальный расчет. У Русланы был свой кодекс чести. Она брала деньги и доводила клиента до результата. Матами, пинками, оскорблениями, лестью, шоковыми ситуациями, окунанием в собственное дерьмо она заставляла людей расправлять свои крылья, склеенные за годы покорного терпения. Варвару привлекала только в самых тяжелых случаях. Руслана умела считать деньги. Она брала много, но, что называется, по совести. Случай с Ларой выбивался из привычного расклада. Лара пришла к ней зимой, в лютый мороз. Теперь на улице весна, вон уже и верба зацвела. Все это время Лара аккуратно платила, не просила скидку или рассрочку. Продолжать разводить ее на деньги Руслана считала бессовестным. Пора заканчивать. А где результат?

Ни одного романа, ни одного ухажера, ни одного самого завалящего поклонника. И пусть эта Лара хоть сто раз повторит, что ей никто не нужен, кроме интересной книги и чистой совести, и что она вполне удовлетворена результатами общения с Русланой, потому что обрела в ее лице близкого человека, Руслана на такую чушь не ведется. Она зрит в корень. Специалиста по счастью на мякине не развести. Руслана видит, как изгибается Ларкино бедро, заточенное самой природой под мужскую сильную руку. Как выпирают тонкие ключицы, словно подставляясь под мужское любование и поглаживание в минуты нежности.

Купив пряники, неутомимая Руслана опять ехала к своим дорогим девочкам – Варе и Любе. И опять по десятому кругу ворошила этот вопрос.

– Слушай, а может, у нее венец безбрачия? – говорила она Варе. – Тогда это, выходит, по твоей части.

– Опять? – взрывалась та. – Гляди, каких слов мы нахватались! Венец безбрачия ей мерещится! Ты это брось! Не буди лихо, пока оно тихо. Да просто малахольная она, судя по твоим рассказам.

– Хорошая она баба.

– А малахольные все хорошие. Потому что ни у кого ничего не забирают, только дают. Но венец безбрачия тут ни при чем. Диссертацию писала, пока пальцы не устали. Вот и не хватило на ее палец обручального кольца. Другие девки шустрее оказались, пальчики вовремя подставили. Это жизнь. Обычная сермяжная жизнь. И нечего тут какой-то венец приплетать.

– Ну пусть не венец. Но крылышки-то ты ей можешь расправить?

– Ты сдурела? Какие крылышки? С каких это пор ты у нас поэтом заделалась? Люди по земле ходят, ногами, башмаки стаптывают, мозоли натирают. Крылья какие-то…

Руслана вздыхала, якобы соглашаясь,