пятно тихонько подвывало, иногда переходя на судорожные всхлипывания.

Лара хотела прошмыгнуть мимо, но ее сердце, которое стало в последнее время каким-то чрезвычайно большим и жалостливым, зацепилось за облезлые доски скамейки и не пустило сделать ни шагу прочь.

– Вам плохо? – спросила она.

В ответ куль пошевелился, расправился, приобрел форму, и Лара узнала соседку Зинаиду.

– Не мне. – Зина, казалось, обрадовалась появлению Лары. – Сыночку моему. Помнишь, я тебе про Женьку рассказывала?

Лара помнила очень приблизительно. Но уверенно кивнула.

– Так она, стерва, не отпускает его, сушит, Гингема чертова.

Лара понимала, что от нее ждут вопроса про Женьку, но спросила:

– Почему Гингема?

– Так как же? Разве не знаешь? Ты же у нас ученая, в шляпе ходишь. А я хоть и неученая, но про Изумрудный город все сказки своему Женьке в детстве перечитала. По нескольку раз, очень он книжки любил. Он у меня вообще с детства умненьким был. Самым смышленым в детском саду, да потом и в школе. А тебе что, родители ничего не читали?

– Гингема и Бастинда – злые колдуньи, – оправдалась Лара. – Я тоже эти истории любила.

– Тогда должна понять. Помнишь, как Гингема пленников держала? Вроде и забора нет, уходи, если хочешь. Только черные камни лежали по границе. И вроде проходишь мимо них, и ничего. А потом все труднее идти. Потом совсем тяжко. Уже и шагу ступить не можешь. Поворачиваешь назад, и чем ближе к камням, тем тебе легче. Тянут камни к себе. Понимаешь? Тянут к себе, проклятые.

– Про камни понимаю. Хотя это и противоречит законам физики: чем дальше магнит, тем меньше сила притяжения. Но в сказках допустимо…

– Ты человек? Я тебе про судьбу, а ты мне про физику свою душную. Нет в жизни места твоей физике! Он совсем человеком стал, букет мне подарил, радовался пару дней. Потом хрясть! И с каждым днем только хуже. Гингема, одно слово!

– Ничего не понимаю. При чем тут Гингема?

– До чего же ты бестолковая, – в сердцах сказала Зина. – Страсть у него. Женька мой увяз в этой Кирке, как муха в варенье. Он же через эту Кирку и пить-то стал, глушил ее в себе алкоголем, да только все без толку. Потом гляжу, вроде она исчезла. Пропала из его жизни. Он молчит, а я-то все чувствую. Мы же даже ремонт затеяли. Он же у меня не только с головой, но и с руками, откуда надо растут. Потом и вовсе с букетом пришел, мне, значит, подарил. – Глаза Зинаиды горделиво сверкнули. – И говорит: «У нас, мама, все хорошо теперь будет». Я сразу в лоб про Кирку и спросила.

– А он?

– Все в прошлом, говорит. Два слова сказал, а мне больше и не надо.

– Видите, все и наладилось.

– Наладилось. Только на пару дней. – Зинаида опять скукожилась, готовая заплакать. – Потом смотрю, он мрачный ходит, опять сохнуть начал. Потом совсем плохо ему стало. Со злости букет мой в окно выбросил. Я даже пикнуть не успела. Лежит, носом в обои уткнулся. Тянет его к ней, хоть ты тресни, не может он эти камни чертовы обойти. Чем дальше, тем сильнее его тянет. Гингема, одно слово. Как приворожила, проклятая. Он уже почти не ест ничего, зубами скрипит по ночам… И чем дальше, тем только хуже. – Зинаида обреченно махнула рукой.

Соседка отвернулась от Лары, обозначая конец разговора. Ей хотелось посидеть одной, поплакать, чтобы сын не видел. На улице хорошо, пустынно. Вот так бы сидеть до утра, плакать и надеяться, что весенний воздух, смешиваясь с ее горем, превратится в горючую смесь, сжигающую душу до полного бесчувствия.

Лара постояла рядом, потом зачем-то спросила:

– А что за букет-то был?

– Да одно название, что букет. Веточки вербы. А мне лучше никто и не дарил.

И Зина заплакала так отчаянно, как будто оплакивала не только сына, но и свою жизнь, в которой не было ярких букетов и теперь уж точно не будет.

Лара сделала свой выбор быстрее, чем обдумала его. Точнее, она вообще не думала. Самые важные решения принимаются сердцем. Рука скользнула в карман и извлекла листок в клетку. Крупные печатные буквы превращали этот простой листок в лотерейный билет, по которому можно выиграть счастье. Так сказала Руслана. А она врать не будет.

– Возьмите. – Лара протянула листок Зине.

– Что это? – недоверчиво спросила зареванная мать.

– Адрес. А на обороте дата и время. Там Жене помогут. Пусть обязательно сходит.

В глазах Зинаиды отразилась борьба недоверия с надеждой. И как утопающий хватается за соломинку, Зина схватилась за листок. Надежда победила.

– Дорого, поди? – спросила она, перестав плакать.

– Бесплатно. Только обязательно купите тортик с безе. Это такие хрустящие сахарные прокладки, как пена засохшая.

Зина дернулась, обозначая, что не тупая: слава богу, безе от теста отличать умеет.

– Ну и отлично, – примирительно улыбнулась Лара. – Как говорится, возьмите с собой безе и хорошее настроение. Ну или только безе.

И Лара пошла домой, к своим вербным веточкам, безропотным заложникам страстей человеческих.

«Вот и поменялись. Женька мне ветки в окно выкинул, а я ему адресок передала», – игриво думала Лара, гоня прочь мысль о том, какой скандал закатит Руслана, когда узнает про этот бартер. Но ничего, и это пережить можно. Скандал когда еще будет, а чувство, что все сделала правильно, живет здесь и сейчас. С недавних пор Лара научилась ценить настоящее больше, чем прошлое и даже будущее.

Листок в клетку

После встречи с той соседкой, что ходит с прямой спиной и зовется Воблой, Зина еще долго плакала на лавочке, промывая душу слезами, и вернулась домой уже в ночи. У нее не было ни сил, ни веры, ни надежды. Только мятый листок, который отдала ей Вобла.

Она разбудила сына. Впрочем, он давно уже не спал в привычном смысле этого слова. Лежал с закрытыми глазами сутками, пребывая на грани между сном и явью. Она погладила его по плечу и болезненно ощутила, как выпирают кости. Как подрезанные под самое основание крылья.

– Сынок, – позвала она, – можешь сделать, как я попрошу?

– Да, мама, – бесстрастно ответил сын.

– Сходи завтра.

– Куда? – Голос выражал полное равнодушие.

– Вот тут адрес. Тортик отнеси, и все.

– Зачем?

– Говорят, что там помогут.

Плечо под рукой дернулось. Женька усмехнулся всем телом.

– Что за бред?

– Сынок, очень прошу.

– Откуда адрес?

И тут Зина поняла, что не стоит говорить про Воблу. Слишком странно это будет. Слишком легковесно. Не тот человек Вобла, чтобы других спасать. У самой не жизнь, а сплошной черный квадрат.

– Мне тут хорошие