мы проскочили ворота и вылетели на дорогу за стеной я обернулся — Алгор уже почти прорвался сквозь толпу, до ворот ему оставалось совсем немного.

— Стоять! — крикнул я и спрыгнул с лошади.

Упал на колени, прижал ладони к земле. Мне нужен был ров. Не лунка, не борозда — настоящий ров, глубокий и широкий, от стены до стены. Такой, чтобы ни одна лошадь не перепрыгнула.

Я вложил в удар всё что имел. Всё, чему научился за эти недели, каждую каплю силы, каждую крупицу дара.

Земля раскололась. Трещина побежала от моих ладоней в обе стороны, расширяясь, углубляясь, пожирая дорогу. Кровь хлынула из носа и я почувствовал, как голова загудела так, что потемнело в глазах. Но я продолжал давить, раздвигая землю, пока ров не протянулся от одной стороны дороги до другой, упираясь краями в основания городской стены.

— Ари! — прохрипел я, падая на бок.

Она всё поняла без слов. Вытянула руки в сторону пруда у стены и вода поднялась над его берегами, собралась в поток и хлынула в ров. В считанные секунды он заполнился доверху — глубокий, широкий, непроходимый.

Я лежал на земле, тяжело дышал и смотрел на ворота сквозь пелену, заливающей глаза. Через них выехал всадник. Он ехал без какой либо спешки, совершенно один.

Он остановился на краю рва, его конь фыркнул и попятился от воды, но рекрут даже не шевельнулся.

Он стоял и смотрел на нас. Без крика, без угроз, без единого слова. Просто смотрел через ров, заполненный водой, и на его лице была лёгкая, едва заметная улыбка.

Ари помогла мне подняться на ноги. Я стоял, шатаясь, и смотрел на человека по ту сторону рва. Между нами было метров пять воды, но казалось, что он стоит рядом.

— Кто он такой? — тихо спросил я, больше у себя, чем у Ари.

— Тот, от кого нужно бежать, — ответила она и её голос впервые за всё время нашего знакомства звучал по-настоящему серьёзно.

Молодой стражник продолжал смотреть. Он не разворачивал коня, не звал подмогу — просто стоял и запоминал наши лица, наших лошадей, направление, в котором мы поедем.

— Уезжаем, — сказал я, с трудом забираясь в седло. — Сейчас.

Мы развернули лошадей и поскакали прочь. Я ещё раз обернулся — стражник стоял на том же месте. Наши взгляды пересеклись с ним в последний раз и он кровожадно улыбнулся, отчего у меня внутри всё похолодело.

И только когда Тир скрылся за холмами, я позволил себе выдохнуть.

Мы ехали молча уже несколько часов. Тир остался далеко позади, дорога была пустой и за нами не было погони. Ари ехала впереди, чуть отстранившись от нас, а Леон покачивался в седле Ромашки и смотрел в никуда.

Мне нужно было с ним поговорить. Я знал это с того момента, как мы выехали из города, но оттягивал — ждал подходящего времени. Проблема в том, что подходящего времени для такого разговора просто не бывает.

— Лёня, — негромко начал я, подъехав ближе.

Он не повернул головы.

— Насчёт того, что сказала Ари… про Киану и воскрешение… — осторожно продолжил я.

— Что? — его голос был хриплым и чужим.

— Я не уверен, что это возможно, — сказал я, стараясь подбирать слова. — Киана — молодая богиня, она ограничена в силах. Мы не знаем на что она способна, а на что нет и я не хочу, чтобы ты жил ложными надеждами.

Леон медленно повернулся ко мне:

— А чем мне жить тогда? Настоящими?

— Лёня, я просто хочу, чтобы ты понимал… — начал я, но он резко оборвал меня:

— Что понимал? Что Изабелла мертва и ничего нельзя сделать? Что мне нужно принять это и «двигаться дальше»?

— Да, — тихо сказал я. — Именно так.

Леон остановил Ромашку и повернулся ко мне всем телом. Я увидел его лицо — и это был не тот Леон, которого я знал. Не наивный мечтатель, не болтливый весельчак. Это был человек, которого загнали в угол и который готов кусать.

— Тебя беспокоит только собственная шкура, Макс, — процедил он. — Тебе плевать на Изабеллу, плевать на меня, плевать на всех. Ты хочешь найти наследника и снять с себя все обвинения, чтобы дальше жить припеваючи. А все остальные для тебя — инструменты.

Слова ударили больнее, чем я ожидал. Может, потому что в них была доля правды.

— Это не так, — сказал я.

— Правда? — он смотрел на меня с отвращением, которого я раньше у него не видел. — А ты бы принял? Если бы у тебя забрали всё, что ты имеешь? Если бы ты лишился цели, ради которой живёшь? Ты бы просто «принял и двигался дальше»?

Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле.

— Ты бы не боролся? — продолжал Леон. — Не цеплялся бы за любой шанс, пускай даже невероятный? Не делал бы всё возможное и невозможное, чтобы вернуть то, что потерял?

И тут до меня дошло. По-настоящему дошло, как удар лопатой по голове.

Именно это я и делаю. Каждый день, с того момента, как очнулся в теле шута. Я лишился своего мира, своей жизни, своего тела. И что я делаю? Цепляюсь за шанс вернуться. Иду за наследником, выполняю условия Богини, готов на что угодно — лишь бы вернуться домой. И весь этот шанс построен на словах Кианы, той самой Кианы, которая убила меня, засунула в чужое тело и дала задание, которое сама не могла выполнить.

Чем перемещение души между мирами отличается от воскрешения? Почему одно мне кажется реальным, а другое — нет? Потому что Киана уже сделала это со мной однажды? Ну так почему я решил, что она не сможет вернуть к жизни убитую девушку?

Я посмотрел на Леона. На его злые, красные глаза, на сжатые кулаки, на побитое лицо. И увидел себя. Не рыцаря-мечтателя, не болтливого идиота — себя. Человека, который отказывается смириться с потерей и готов свернуть горы ради призрачной надежды.

И какое право я имею лишать его этого? Каким бы наивным ни казалось мне его желание спасти девушку, которую он знал один вечер и которая пыталась его сожрать — это было его право, его выбор, его надежда.

А ещё я знал кое-что, что перевешивало все мои сомнения. Этот парень, этот