ужасах, в том числе «нацистских лагерях смерти, промывке мозгов, деле „Черного Георгина“ и иных убийствах на сексуальной почве, расовых беспорядках и прочем в этом роде», другой замечает: «А я говорю о сверхъестественных ужасах, которые составляют почти что антитезу даже наихудшим из допускаемых человеком актов насилия и жестокости. Наваждения, невозможность действия научных законов, вторжение к нам в мир чего-то абсолютно чужеродного, ощущение, будто что-то прислушивается к нам с рубежей космоса или осторожно скребется по ту сторону небосвода» (200) – формулировка, достойная Лавкрафта. Позже один из героев переживает ситуацию, весьма схожую с теми, через которые проходят персонажи Лавкрафта:

Я вгляделся в небеса. Млечного Пути еще не было видно, но его появления следовало скоро ожидать. Звезды горели так ярко и плотно в лишенном смога небосводе над Лос-Анджелесом. Я увидел Полярную звезду прямо над темной на фоне светил вершине утеса передо мной, а равно отходящих от нее Большую Медведицу и Кассиопею. Я ощущал величие атмосферы, слегка прочувствовал сбивающее с толку расстояние между мною и звездами. И тут – словно мой взор мог по собственной воле устремляться сразу во всех направлениях и пробивать твердыни столь же легко, что и мрак, – я обрел устойчивое, все расширяющееся, всеохватывающее сознание Вселенной вокруг меня (214).

Сюжет далее развивается именно как «вторжение к нам в мир чего-то абсолютно чужеродного», существа столь же необъяснимого, как создание (или создания) из «Нездешнего цвета».

Читатели уже убедились на основе моих выводов, что Лейбер так и не написал чего-то в духе Мифов Ктулху на раннем этапе становления в качестве писателя и это положение будет сохраняться вплоть до «Глубинного ужаса» (1976). Вместо этого мы находим в творчестве писателя значительные свидетельства влияния Лавкрафта, что, однако, не лишает произведения Лейбера самобытности. Все рассказы демонстрируют нам, сколь успешными могут быть техники пастиша и разумное внедрение новых литературных веяний. Такое, впрочем, происходит лишь тогда, когда автору есть что сказать. Проблема большинства писателей Мифов Ктулху заключается как раз в том, что им нечего сказать, и хотелось бы, чтобы они это признали, на самом деле ничего не говоря. Или просто вообще ничего не писали.

* * *

До кончины Лавкрафта несколько других писателей, косвенно связанных с автором, сочинили истории, в большей или меньшей мере перенимающие элементы из мифического цикла более известного коллеги. Вероятно, самый необычный пример – «Дом Червя»[269] Мирла Прута (Weird Tales, октябрь 1933). Практически ничего об этом литераторе не известно, если не считать того, что в Weird Tales с 1937 по 1939 год из-под его пера вышло еще три рассказа. Это явно не один из тех людей, с которыми Лавкрафт состоял в переписке. И при этом в «Доме» обнаруживаются заимствования – вплоть до целых фраз – из «Зова Ктулху» и других сюжетов Лавкрафта.

«Дом» строится вокруг идеи о возможности того, что коллективное мышление порождает реальность. Рассказчик вместе с другом по имени Фред ведут беседу на эту тему. Фред заявляет: «Только представь, <…> что группа людей, члены какого-нибудь культa, мыслят одними идеями, поклоняются одному и тому же воображаемому созданию. Что могло бы произойти, если бы их фанатичность была таковой, что они думали и чувствовали бы с особой глубиной? Физическая манифестация, чуждая тем из нас, кто не верит в нее…» (198). Это не совсем лавкрафтовский концепт, но следует принять во внимание следующий отрывок, где герои осматривают лес, в котором некий таинственный зверь или неизвестная сила приводит к массовой гибели живности:

Думается мне, что человеческое сознание не только не проклятие, но еще и самая милосердная вещь на свете. Мы живем на тихом, сохранном островке неведения, и по единственному течению, которое омывает наши берега, воображаем себе безгранные черные моря вокруг нас и обнаруживаем в них простоту и опасность. И если лишь небольшая доля подводных течений и взвихряющихся пучин, полных тайн и хаоса, открылись бы нашему сознанию, то мы бы немедленно сошли с ума (203).

Это неумелая, неловкая подделка первого параграфа из «Зова Ктулху». Невидимое воздействие распространяет смерть и болезни на все большую площадь леса, умертвляя все растения на пути: «Круг расширялся на пятнадцать, тридцать или шестьдесят метров каждую ночь, и деревья, днем ранее сиявшие живостью и свежестью, разрастаясь вокруг зелеными ветвями, на следующий день оказывались сухими и желтоватыми» (209). Здесь сразу узнается «Нездешний цвет». Чуть позже мы натыкаемся на несколько более завуалированную отсылку:

Есть звуки, присущие людям, и звуки, приличествующие зверям. Но нигде по эту сторону бездны преисподней не слышались истошные крики, что звучали из их сдавленных глоток, покуда мы, сжимая наши клинки, неслись к ним навстречу (212).

Давайте вспомним «Зов Ктулху»: «Есть звуки, что приличествуют людям, и шумы, ассоциируемые со зверями. И как же страшно слышать один звук, когда его источник должен издавать иной» (CF 2.35).

Мы не можем назвать «Дом Червя» частью Мифов Ктулху. Этот сюжет лишь опосредованно основан на идеях Лавкрафта и включает целые формулировки из рассказа самого Лавкрафта. Самая странная параллель – явная случайность: название истории в точности воспроизводит наименование романа, над которым Лавкрафт, с его же слов, работал в 1920 году (SL 1.295, 304), но, скорее всего, так и не приступил к нему. «Червь» Прута – всего лишь обыкновенный могильный червь, олицетворяющий смерть. И при всем несовершенстве рассказу нельзя отказать в том, что он удачно жонглирует намеками на космицизм и последовательно насаждает чувство ужаса.

Лавкрафт и его коллеги сразу же обратили внимание на заимствования у Прута. Лавкрафт заявляет следующее в письме Кларку Эштону Смиту:

Прочитал прошлой ночью новые W. T. и предположу, что это средненький номер, но от абсолютной посредственности его спасают отличные работы от тебя, «Боба-Двух-Пистолетов» [прозвище Роберта Говарда] и Мирла Прута. Последний – новичок, но мне его история кажется аутентичной по звучанию вопреки доле наивности. В ней чувствуются определенная атмосфера и аура нависшего зла, обычно совсем не наблюдаемые у большинства авторов, печатающихся в дешевых журналах. Прут достоин внимания. Только бы его не охватила одержимость наживой[270]!

Лавкрафт в другом контексте отмечает: «Да, мне показалось, что там я видел кое-где признаки моего стиля»[271]. Это свидетельствует в пользу предположения, что Лавкрафт сознавал факты заимствований у Прута.

На «Запечатанной шкатулке» Ричарда Сирайта (Weird Tales, март 1935) останавливаться долго не стоит, если не считать одного значимого аспекта: эпиграфа, почерпнутого из эльтдаунских табличек. Но мы уже отмечали его ранее. Сюжет же в высшей степени рядовой, не особо обращающийся к лавкрафтовской идиоме. В эпиграфе содержится