же, возможно, достаточно громкий, чтобы его услышал Оптайм, если урод был на веранде салуна, а не внутри. Колсон стукнул по висящей занавеске кладки ещё раз, и один кирпич выпал из второго ряда. Удары начинали неметь в его руках, но он ударил в третий раз, в четвёртый, а потом отшатнулся назад, когда треск и скрежет предупредили о близком обвале. Кирпичи посыпались из окна, застучали по подоконнику, разлетелись по полу, взметнув в воздух облако глиняной пыли, цементной пыли и известковой крошки.

Стекла в окне, возможно, не было уже больше века, а переплёты давно выломали. Ничто не преграждало им путь к свободе. Когда Колсон, ступая по осыпи кирпичей, которая шевелилась под ногами, взобрался вслед за Офелией на подоконник — в последний час дневного света, — он подумал, услышит ли он выстрел, который убьёт его, или пуля окажется быстрее звука.

49

Пикап Studebaker E7 1955 года был истинным удовольствием в управлении — машина времени, оставлявшая позади смутный двадцать первый век. Уайатт Райдер почти желал, чтобы он увозил его в более тихое прошлое — без интернета и без безумных идеологий современного мира, где жизнь течёт достаточно медленно, чтобы её можно было смаковать. Он уехал дальше, чем собирался, — миль набрал больше, чем планировал: Эктор Альварес, гордившийся грузовиком, подзадоривал его ехать быстрее, потом ещё быстрее, а вместе с ним подзадоривали и пустая дорога, и бесконечные просторы.

Когда он наконец развернулся и поехал обратно тем же путём, его накрыло настойчивое, интуитивное чувство: не следовало так надолго оставлять Джоанну наедине с Джимми Два Глаза. Он попытался успокоиться и сказал Эктору:

— Она говорит, что в детстве они с твоим мальчиком были лучшими друзьями.

Лицо Эктора, загорелое, выделанное солнцем и иссечённое временем, казалось не столько старым, сколько мудрым; улыбка была у него — как у задумчивого мистика.

— Я не удивлён, что Джоджо устроила жизнь среди книг. Ещё девчонкой у неё был яркий ум рассказчицы: она умела лепить мир таким, каким ему следовало бы быть, — лучше, чем он был. Дружба, какая была у неё с моим Джимми, — это её воображение. Что бы ни творилось у него в голове, это мало связано с другими людьми и с этим миром. Мы с Анналисой любили думать, что хотя плоть и кости Джимми остаются в этом жалком мире, душа его уже на том свете: там он видит и странствует по тому сладкому, лучшему месту, дожидаясь, пока его бедное искорёженное тело догонит его.

Этот ответ не успокоил Уайатта. Он сказал:

— Он правда так ни разу и не произнёс ни слова за все эти годы?

— Время от времени он издаёт звуки, которые, может, что-то для него значат, но нам в них смысла не разобрать. Его мать и я… мы согрешили против мальчика. Вот потому заботиться о нём и любить его — моё искупление: любить и не знать, способен ли он вообще любить меня в ответ; не знать, сможет ли он в этом мире простить меня и Анналису, — хотя я надеюсь услышать, как он скажет это, уже на том свете.

По дороге туда им попалось немного машин, но на обратном пути окружная дорога была так же пуста, словно мир пережил жутко тихий апокалипсис. Асфальт уходил дугой к северу, мимо нисходящих лугов справа; слева поднимались ровными рядами хвойные деревья. Выйдя из поворота, Уайатт затормозил и остановился: впереди прямой участок перекрывала оленья семья — самец с рогами, самка и два пятнистых оленёнка.

Животные стояли неподвижно, как скульптуры, повернув головы к Studebaker, словно ждали его, словно знали, что он едет сюда; хотя, скорее всего, они просто замерли посреди перехода, услышав приближающийся мотор.

— Великолепно, — сказал Уайатт.

— Олень-мул, — сказал Эктор.

— Почему мул? На мулов они ничуть не похожи.

— Уши большие. У других оленей таких ушей нет.

Олени смотрели на них с тем, что казалось торжественной, серьёзной любопытностью.

Уайатт сказал:

— Похоже, их так просто не спугнёшь.

— Погуди, — сказал Эктор, — и они уберутся.

Два коротких сигнала клаксона почти ничего не дали. Самец поднял голову ещё выше, а два оленёнка сделали несколько шагов ближе к пикапу, словно звук им понравился.

— Жми как следует, — посоветовал Эктор.

Длинный, пронзительный гудок подействовал ещё меньше, чем два коротких.

Распахнув пассажирскую дверь, Эктор сказал:

— Я их отгоню.

— Подожди. Это разумно?

— Это же просто олени. Да они не бойцы.

Самец опустил голову и начал скрести асфальт копытом — будто предупреждая их или бросая вызов.

Под пиджаком, в набедренной кобуре, у Уайатта был Heckler & Koch .45. Он никогда бы не выстрелил в оленя, но выстрел в воздух мог бы заставить их сорваться с места, если Эктор не сумеет их отогнать.

Он поставил пикап на «паркинг», затянул ручник и вышел, чтобы пойти вместе со стариком.

Полное, тяжёлое солнце висело далеко на западе, а тени близкого леса растекались к востоку, словно сосны плавились в дёготь. На северо-западе армада тёмных туч медленно, но угрожающе двигалась на юг.

Когда Уайатт и Эктор подошли к животным, единственным звуком был пустой, одинокий голос крепчающего ветра и скрежет копыта самца по чёрному асфальту.

Злые, острые отростки на оленьих рогах заставили Уайатта насторожиться, и он положил правую руку на рукоять пистолета.

50

Пропускная способность межштатной автомагистрали была недостаточна для того объёма данных, что по ней перемещался; данными в данном случае были машины. Но за рулём Pontiac GTO Кенни Дитл слаломом нёсся по реальному пространству с той же бравадой, с какой мчался по киберпространству. Он ни разу не воспользовался клаксоном, хотя другие водители яростно били в свои, выражая негодование тем шиком, с которым он резко петлял из полосы в полосу, обращаясь с их автомобилями так, как горнолыжник-скоростник обращается с вешками, размечающими трассу. Им казалось, что его манёвры безрассудны, но Кенни знал, что это следствие тончайшего расчёта — или, по крайней мере, твёрдо верил, что так оно и есть; а в квантовой вселенной, где действует принцип неопределённости, это почти одно и то же, потому что, согласно ему, отчасти ничто не находится нигде, пока за ним не понаблюдают, или что-то вроде того.

На переднем пассажирском сиденье Ли Энн была напряжена, словно находилась на борту падающего самолёта. Поначалу она так густо пересыпала