— Я вывел медведя из леса, спустил с предгорий, привёл его к твоему мерзкому отцу, когда тот ехал верхом на своём любимом коне. Я разбудил в нём память о запахе и вкусе богатой крови, а потом отпустил — делать работу, для которой природа его и создала. Я сделал это ради твоей матери, ради твоей матери!

— Моя мать была мягким, добрым человеком. Она верила в справедливость, но не в месть.

Взбешённый этим — как ему показалось — упрёком, он завизжал в ответ; изо рта летели брызги слюны.

— Это была не месть! Это была справедливая кара, безличное ниспослание рока праведного закона! Мне запрещена месть. Мне запрещено!

Он соскочил с пуфика и метнулся к тумбочке. Рванул ящик, зашарил в его содержимом.

На мгновение Джоанне показалось, что он обернётся к ней с ножом, с убийственным намерением. Она уже собралась развернуться к двери, но он нашёл то, что искал, и вскинул это: простую фотографию в рамке — Джоанна лет семи-восьми.

Джимми подошёл, швырнул её на пол к её ногам.

— Эта жалкая обезьяна хотела её — по какой-то своей обезьяньей тупой причине, — но теперь она ему не нужна. Теперь он не может её получить. Никогда не сможет, потому что ты — уже не ты. Ты изменилась! Ты так изменилась! Ты просто ещё одна, как все остальные, ещё один чумной вирус, мор.

Это необыкновенное существо — просто ли искалеченное и плохо приспособленное к жизни или в самом деле чудовище — приковывало её внимание и было тем рычагом, на который ляжет её будущее. О нём нельзя было снова забыть; более того, нужно было непременно, во что бы то ни стало, понять его до конца — всё, что он может, и всё, что он сделал, — потому что, если она сбежит из Монтаны и оставит эту тайну нерешённой, у неё не будет ни нормальной жизни, ни книг, которые стоило бы писать. То, что она забыла — что её заставили забыть — из детства, сформировало её сильнее, чем она пока осознавала; и, несомненно, это объясняло, почему в тридцать три у неё всё ещё нет спутника жизни и почему все шесть её романов наполнены таким стремлением к выходу за пределы обыденного — в той или иной форме.

Он пнул ногой рамку, которую только что бросил.

— Забирай. Забирай и убирайся.

Хотя Джимми не напал на неё, а лишь оттолкнул словами, Джоанна верила, что он способен на чудовищное насилие — не только во имя возмездия, но и по причинам совершенно иррациональным. И хотя она никому не причинила вреда, здесь она чувствовала себя не безопаснее, чем её убийственный отец в тот день, когда на своём последнем пути выехал на Спирите в дальние уголки ранчо.

И всё же, когда Джимми заорал на неё: «УБИРАЙСЯ!», она сказала: «Нет» и прошла мимо него к единственному окну, подняла плиссированную штору и впустила в комнату желанный свет.

48

Кирпич поддался — растрескавшийся раствор внезапно осыпался, и бледный дневной свет очертил пустой проём.

Колсона Филдинга накрыла волна чувств — нечто лучшее, чем горе, здоровее гнева, куда чище жажды мести. Этот маленький успех с одним кирпичом подарил ему глубокое ощущение связи с погибшим отцом — потому что тот столько всего знал, был по природе своей настолько умелым; и он почувствовал себя ближе и к деду, который всё ещё жив, всё ещё строит дома, разбирается в растворах и много лет назад подарил ему швейцарский армейский нож; и в мысленном взоре он увидел доброе лицо матери — той, кого любил больше всех, ради кого он должен выжить, чтобы дать ей опору, когда она узнает, что стала вдовой. Не впервые — но сейчас, сильнее, чем когда-либо, — он понял цену семьи, утешение и силу поколений, которые, каковы бы ни были их недостатки, делят общую историю и преданы друг другу настолько, насколько позволяет человеческая природа. Вес кирпича в его руке был лишь крошечной долей веса семейства Филдингов во множестве его поколений; здоровая семья — крепость.

Офелия включила Tac Light. Луч выхватил кирпич, и она сказала:

— Один вытащили — осталось каких-то двести.

— Скорее сто шестьдесят.

— Дай нож — я выковыряю ещё один.

— Следующий пойдёт куда легче, — предсказал Колсон, положив первый кирпич на ближайшую церковную лавку, будто святую реликвию, к которой следует относиться с почтением. — А третий будет легче второго.

Выключив фонарик и принявшись работать лезвием в тусклом свете — и в шепчущем сквозняке, который тянул из проёма, где не хватало кирпича, — Офелия спросила:

— Почему легче?

— В нижнем ряду, как здесь, горизонтальная устойчивость между стойками каркаса быстрее падает с потерей каждого кирпича.

— Откуда ты это знаешь?

— От деда. Иными словами, кирпичи в этом ряду не только держат кирпичи над собой, но ещё и удерживают друг друга на месте — сильнее, чем раствор.

— Каковы шансы, что меня запрут здесь с парнем, который разбирается в кладке?

— Каковы шансы, что меня запрут с клоном Джейн Хоук?

Второй кирпич поддался минуты через три, а следующий — примерно через две.

Между стойками каркаса в нижнем ряду было девять кирпичей. Лезвие вгрызалось в гнилой раствор, чья сцепка была настолько слабой, что по консистенции он был не столько тестом каменщика, сколько хрустящей крошкой свежевыпеченного бискотти. Один за другим, в быстрой череде, они вынули ещё четыре кирпича.

Колсон, держа кирпич в руке, сказал:

— Песок дрянной, а извести — перебор. Полный дилетант. Отойди, не стой рядом.

— Почему? Что ты делаешь?

— Если он не умеет замешивать раствор, то уж точно ни черта не смыслит в анкерах и связях. Теперь, когда от нижнего ряда, кроме двух крайних кирпичей, ничего не осталось, вся эта штука держится на соплях и на авось.

Окно начиналось в двух футах от пола и тянулось почти на пять футов над головой Колсона. Ему бы кувалду на длинной рукояти, да не было. Придётся рисковать. Если один упавший кирпич угодит ему как надо, может и череп треснуть, а лавина кирпичей способна натворить и похуже.

Офелия отступила, и Колсон ударил кирпичом в руке по оставшейся кирпичной заделке окна. Звук вышел глухой, плоский — не такой громкий, как он ожидал, — но всё