Наконец он оторвал подбородок от груди. Из глубины под надбровьем из неправильной кости показались глаза: левый — ясный, голубой, правый — тёмный, налитый кровью и посаженный выше другого. Хотя в детстве его взгляд, по-видимому, её никогда не тревожил, сейчас она едва не отшатнулась. Сердце забилось сильнее, чаще. Если она позволит этому внезапному страху проявиться, то оскорбит Эктора — а то и самого Джимми; и она подавила его, мягко сжала его руку, словно успокаивая своего тайного друга и подтверждая: её привязанность никуда не делась.

Не поворачивая головы, он украдкой бросил взгляд на отца, на Уайатта Райдера — и снова вперился в Джоанну. Его вялая ладонь напряглась и сжала одну из её рук.

Она поняла это так: Джимми хочет говорить без свидетелей — только она и он.

— У меня здесь всё в порядке, — сказала она Уайатту. — Нам с Джимми есть что вспомнить.

Потом она повернулась к Эктору:

— Когда мы приехали, Уайатт всё восхищался вашим пикапом Studebaker. Думаю, он с радостью на него посмотрит.

— Красавица, — сказал Уайатт.

Эктор широко улыбнулся.

— Я увидел её на подъездной дорожке у дома, где была распродажа, сорок лет назад. Ей нужна была помощь. Всю механику я сделал сам, потом разобрал её и отправил детали на покраску — чтобы прокрасили все уголки, трещины, тыльные стороны.

Когда мужчины вышли из комнаты и через дом удалились, Джоанна снова сосредоточилась на Джимми. Из-за того, что глаза у него были посажены неровно, трудно было поймать оба ствола его взгляда. Поэтому — и не только поэтому — она смотрела в тот глаз, что был ясным, голубым и жутковатым, как стеклянный глаз у куклы.

Мужские голоса становились всё тише. Входная дверь глухо хлопнула.

В наступившей тишине, здесь, в глубине дома, тик-тик-тик ротора ветряка напомнил Джоанне штырьки на колесе фортуны в казино, которые постукивают, проходя мимо указателя, решающего судьбу ставки игрока.

Она ждала, чтобы Джимми заговорил первым. Он молчал, поэтому она сказала:

— Во сне ты говорил, что ты в тёмном месте… потерялся.

Он не ответил. Зрачок его голубого глаза был распахнут, стараясь впитать тот жалкий свет, который давала лампа в затемнённой комнате. Казалось, это был не просто зрачок, но и чёрная дыра — с напряжённым гравитационным полем схлопнувшейся звезды, — в которую её могло затянуть беспомощно, пока она не обнаружит себя вылетевшей из этой вселенной в другую, куда более странную.

Ей не понравилась дрожь в собственном голосе, когда она сказала:

— Во сне ты сказал: «Пожалуйста, приди и помоги мне». И теперь я здесь.

Внутри её обхватывающих двух ладоней его рука сжалась в кулак, но он по-прежнему не произнёс ни слова.

— Тот звонок, который я получила… голос был женский. Она назвала меня Джоджо и сказала, что её закручивает в Бедлам. Сказала: «Пожалуйста, приди и помоги мне». Ты её знаешь, Джимми?

Он перестал моргать: глаза стояли неподвижно и раскрыто — как у мертвеца, хотя он дышал.

— Во сне, когда мы были в яблоневом саду, ты ещё сказал: «Ужасное большое тёмное небо». Та женщина по телефону сказала те же слова — и это не был сон.

Ветер налёг на стены дома. От крепнущего порыва деревянные лопасти ветряка вытянули тонкий, одинокий звук, а ротор защёлкал быстрее прежнего.

Джоанна сменила тактику.

— Тогда, много лет назад, Джимми, чтобы порадовать меня, ты каким-то образом управлял всеми существами природы: птицами, белками, кроликами, оленями, койотами, волками, медведями. Ты какой-то… я не знаю… какой-то савант, экстрасенс — что-то такое. Несколько особых лет моё детство было сказкой. Я была правящей принцессой всего живого в лесу и на полях — но это было по-настоящему.

Его бледный язык облизнул тонкие губы невероятно широкого рта — но слов не принёс.

— Это было по-настоящему, — повторила она. — Но меня заставили подавить все воспоминания об этом. Это ты забрал у меня эти воспоминания?

Снаружи завёлся двигатель. Пикап Studebaker.

— Это ты вернул мне память, чтобы я сюда вернулась?

Он ничего не сказал.

— Вапити — это был ты. Ты послал вапити встретить меня. Это безумие, но это должен был быть ты.

Звук мотора стал удаляться. Похоже, они поехали прокатиться. Может быть, Эктор дал Уайатту порулить.

Джоанна наклонилась к Джимми ближе.

— Mi hermano. Querido hermano. Пожалуйста, поговори со мной сейчас — как говорил, когда мы были такими маленькими.

Он резко выдёрнул кулак из её сцепленных ладоней — и наконец заговорил тем гортанным голосом, почти звериным рыком, который она слышала во сне:

— Ты изменилась, Джоджо. Ты не та.

По спине у неё пробежал холодок — наполовину восторг, наполовину тревога; изумление, обвенчанное со страхом: она слышала его не во сне. По загривку выступили мурашки. Она поняла его слова как мягкую жалобу: она так долго его бросала.

— Я бы приехала к тебе, если бы знала, что ты здесь, но до сна прошлой ночью я ничего не помнила о нас. Ты должен понимать: я не помнила.

Слёзы вдруг набухли у него в глазах и покатились по щекам.

— Ты не та, — повторил он.

— Я старше — как и ты, милый.

Он покачал головой, и яростное чувство так перекрутило его неправильно собранное лицо, что оно стало ещё более странным.

— Ты не та, совсем не та.

Его широкий рот раскрылся трещиной — полумесяцем кривых зубов, — и он прошипел обвинение:

— Невинность, невинность, ты утратила свою невинность!

Ошеломлённая его страстью, она поднялась со скамеечки.

— Я выросла, Джимми. Вот и всё. Я всё та же — всё та же Джоджо.

В сумочке зазвонил мобильный.

Джимми, наклонившись вперёд в кресле, закричал — скорее от муки, чем от злости, хотя и без примеси злости не обошлось:

— Ответь!

Руки дрожали, когда она выудила телефон из сумочки. Номер не определился. Она приняла вызов — и узнала голос той женщины, что звонила ей в Санта-Фе больше одного раза.

— Ты утратила свою невинность, — сказала звонившая. — Ты полна моральной сумятицы, странных убеждений, страхов и расчёта. Как ты можешь спасти меня, если ты не можешь спасти саму себя?

Может быть, потому что она снова была в Монтане, только что приехала с ранчо «Шелест ив», — узнавание личности говорившей больше от неё не ускользало. В Нью-Мексико, далеко от земли её детства, она могла