— Ты говоришь «другое животное», как будто и сейчас настаиваешь, что он сам — всего лишь животное. Но ты-то знаешь лучше. Ты использовал его, чтобы очаровать маленькую девочку. Ты делал то, что запрещено. Зачем?

Он отвёл взгляд от Джоанны — мимо неё, к бледному дню за окном. Его ярость будто испарилась в одно мгновение. Шершавый голос смягчился — в нём послышалась, возможно, тоска.

— Мне положено не испытывать эмоциональной реакции на ход времени — лишь математически его оценивать.

Это заявление настолько отличалось от всего сказанного прежде, что Джоанна застыла в растерянности, думая: поймёт ли она когда-нибудь его — кто бы он ни был, чем бы он ни был — этого читателя мыслей и кукловода животных.

Всё так же глядя в окно, он сказал:

— Бесчисленные годы так и было. Изоляция даёт возможность учиться и накапливать знания, но она же побуждает к размышлениям — к слишком большим размышлениям. И однажды простая изоляция превратилась в одиночество, на которое, как они полагали, я не способен.

— Они? Кто такие «они»?

Когда он снова перевёл внимание с окна на неё, в лице и голосе была глубокая печаль.

— Одиночество придаёт времени новый, более глубокий смысл. Одиночество — это боль, непрестанное томление. Казалось, ему нет конца: нет другого существа, с которым можно было бы связаться, нет никого, кто мог бы защитить меня от отчаяния. А потом я обнаружил тебя. Мне отчаянно нужно было заговорить с тобой, сказать: «Я здесь. Я твой друг». У этого гротескного, искалеченного мальчика был аппарат речи — но не было способности.

— Но почему я?

— Потому что ты была другой.

— От чего? От кого?

Так быстро, что она не успела отпрянуть, он схватил её левое запястье правой рукой и сильно сжал.

— Другая по сравнению с племенем кроу, что пытало и убивало сиу, — и сиу, что пытали и убивали кроу; по сравнению с воинами черноногих, резавшими салишей; по сравнению с армиями белых, которые воевали со всеми ими. Здесь земля одинокая и суровая, а мой дар прощупывать разум имеет ограниченный радиус. Я знал слишком многих воров, убийц, скотокрадов — и слишком мало праведных; никого настолько невинного и доброго сердцем, какой ты была в те дни.

Его намёк, будто он живёт здесь веками, был не более фантастичен, чем его умение читать мысли; но умоляющая интонация в его надломленном голосе казалась искренней.

— Мир больше этого, — сказала она. — Там столько хороших людей.

— Теперь есть интернет. Я им пользуюсь. О, как я умею им пользоваться. Не так, как чтением мыслей, но достаточно, чтобы видеть, чтобы знать: нет убежища от разложения, от ненависти и безумия.

Как быстро улеглась его ярость, так же быстро она вернулась. Он не просто отпустил её руку — он отшвырнул её, словно прикосновение было ему отвратительно.

— Я могу читать только один разум за раз, и даже один — слишком много. Я больше не хочу быть в умах вашего рода, во всей этой самости. Ты больше не та девочка, какой была тогда. Ты уже не милая Джоджо. Ты — Джоанна, ещё один паразит, доказательство того, что Эшер Оптайм прав: в бесконечном стремлении вашего рода нет смысла, зато вреда от него — вдоволь. Человечество заслужило страшную расплату, и у меня есть сила помочь ей состояться.

Джоанна никогда не слышала о человеке по имени Эшер Оптайм и подозревала, что расспросы о нём ничего ей не дадут.

— Если ты убьёшь меня, ты убьёшь и ту девочку, которой я когда-то была.

— Ты убила её! — объявил он. — Ты! Ты! Твои амбиции, твоя потребность приобретать, быть кем-то, подняться в мире. Вот что положило конец Джоджо.

Её страху равнялось возмущение той наглостью, из которой росла его ярость. Его гнев был не праведен — он был самоправеден.

— Когда я была девочкой, мама читала мне. Я любила истории и мечтала вырасти и стать рассказчицей. Джимми — или ты, кто бы ты, чёрт побери, ни был, — превратил четыре года моей жизни в сказку, в чудесную историю. Ты, пожалуй, больше всего и поставил меня на тот путь, который я выбрала: жизнь историй, жизнь романистки.

Его это не тронуло.

— Вашему роду свойственно оправдывать свою разрушительную природу. Не брать вину на себя. Перекладывать её на других.

Край подоконника впивался ей в поясницу.

Когда неизвестный хозяин Джимми умолк и страшные глаза снова повернулись к окну, Джоанна сказала:

— Когда-то ты любил меня — возможно, так, как мой отец так и не сумел. Ты был моим тайным другом, а я — твоим.

— Теперь осталось одно одиночество, — заявил он, и его настроение вновь в одно мгновение переменилось — от ярости к тоске. — До тех пор, пока не будет истреблён последний человек, пока не умрёт солнце и не погаснет последняя звезда. И даже тогда, под большим тёмным небом — тем страшным небом — я буду продолжать существовать: последнее разумное создание в холодной, безмолвной вселенной, вечно мыслить, вечно томиться, вечно без надежды. Эта перспектива преследует меня — бесконечный ужас.

Джоанна не знала, что сказать и что сделать. Ей казалось, будто она стоит на узком уступе над бездонной пропастью: не то слово, безобидное движение — и он сорвётся, и это обернётся насилием.

Наконец она рискнула тремя словами:

— Дай мне помочь.

Пока что — без злобы, но словно с печалью — он сказал:

— Ты не можешь помочь. Ты утопила милую Джоджо так же, как твой отец утопил твою мать. Ты — не ответ моему отчаянию; ты — ещё одна его причина. Я больше никогда не стану читать тебя и никого из твоего рода — кроме Эшера Оптайма. Он показал мне истинный путь. Все остальные — всего лишь мор. После всех этих одиноких лет я знаю, что должен сделать. Теперь я собираю себя, чтобы сделать это.

Его печаль стала ледяной злобой.

— И начну с тебя, мисс Чейз, — за то, что стала испорченной, за то, что убила мою Джоджо.

52

Два выстрела из .45, выпущенные в воздух, не вспугнули ни одного из четырёх оленей.

Самец перестал скрести копытом асфальт и поднял свою великолепную голову — но не в тревоге. Он пристально уставился на Уайатта и громко