фыркнул, бросая вызов, слишком агрессивный для вида, созданного для быстрого бега, а не для драки. Он опустил голову и посмотрел на двух мужчин исподлобья, выставив рога так, словно это был многозубый меч. В брачный сезон, соперничая из-за самки, два таких самца могут биться до двух часов, пока один не сдастся и не убежит. Хотя в схватке рога сталкиваются яростно, ни один обычно не получает серьёзных травм — скорее всего, даже не будет рассечён. Уайатт чувствовал: в этот раз самец пойдёт на таран, если придётся, — и, возможно, даже врежется в пикап Studebaker с самоубийственной силой, если он и Эктор попробуют прорваться через эту засаду.

Самка и после выстрелов оставалась спокойной, полагаясь на самца, а два детёныша даже сделали ещё несколько шагов вперёд — смело, как обычные оленята никогда бы не осмелились.

Эктор сказал:

— Никогда не видел здесь такой семейки. Иногда бурый медведь подходит к машине — думает, может, там есть еда. Но олени так не промышляют. И я никогда не видел, чтобы олени не удирали после стрельбы.

Уайатт решил: эти животные, похоже, под властью Джимми Альвареса — а это могло означать только одно, и, возможно, ничего хорошего. Тайный друг Джоанны не хотел, чтобы они сейчас вернулись, — хотел ещё немного оставить её себе.

На этом прямом участке дорога была примерно на два фута выше, чем луговина справа. Слева поднималась насыпь, над которой нависал лес. Studebaker не был полноприводной машиной, способной уйти по бездорожью.

— Пожалуй, лучше их переждать, — сказал Эктор. — Долго это не продлится. Олени кормятся почти весь день, а на этом шоссе голодному брюху и поживиться нечем.

Эктор забрался на водительское сиденье, Уайатт устроился рядом, на пассажирском, и они закрыли двери. Олени не сдвинулись с места.

Несмотря на клин грозовых туч, вонзающийся в день с северо-запада, заходящее солнце по-прежнему владело пейзажем, заливая послеобеденный свет золотом. В этом жёстком, косом сиянии олени словно светились. Окружная дорога оставалась пустой — будто Уайатт и Эктор были единственными выжившими после Армагеддона. Картина была такой же жуткой, как любая встреча во сне.

Эктор посидел в молчании минуту-другую, держа руки наготове на руле, и наконец сказал:

— Все частные детективы носят большие пушки?

— Нет, сэр. Большинство — нет. Да и я, во многих случаях, тоже без оружия. Но мой клиент в этом деле… ну, увы, хватает людей, которые ненавидят его из-за денег — или просто так, без причины.

— А эта ситуация, — Эктор кивнул на оленей, — она тебя тревожит?

— А должна?

— Ты пистолет так и не убрал.

Heckler & Koch был у Уайатта в правой руке, дуло направлено в пол — между ступнями. Он не думал, что сейчас оружие ему нужно, но всё же гадал, не будет ли рад, что держит его наготове, когда они вернутся в дом Альваресов. Джоанна говорила, что Джимми безобиден, что он ангел; но, может, единственные ангелы, похожие на него, — это те, кого низвергли в Бездну и там преобразили.

Он не мог поделиться этой недоброй мыслью с отцом Джимми, поэтому сказал:

— Просто угроза моему клиенту серьёзная, вот я и настораживаюсь на всякую странность.

— Джоанне тоже как-то угрожали?

— Нет, нет. Просто… — ему пришла в голову подходящая ложь. — Она знает историю дома. Мы подумали, что она может помочь. А когда приехала, захотела повидать вас и Джимми. Понимаете, я не вправе обсуждать дела клиента и то, в чём состоит угроза.

— И не надо. Мне и своих проблем хватает.

Как по команде, все четверо высоко подняли головы; уши дёрнулись. И они сорвались с места — с дороги, в траву.

53

В левой руке Эшер Оптайм держит дробовик 12-го калибра, когда-то принадлежавший доктору Стивену Филдингу; ствол задран в небо. Правой рукой он делает селфи на небольшую цифровую камеру, которой документирует своё путешествие для потомков. Он стоит рядом со щитом у въезда в заброшенный городок, на котором ещё различимо выцветшее слово «ЗИППОРА».

Поздний послеобеденный свет драматичен, и Эшер исключительно фотогеничен; следовательно, этот снимок станет превосходным дополнением к фотоархиву, который будет приложен к его манифесту, способному изменить мир. Он, возможно, никогда бы и не взялся за этот эпический труд, не будь он по-настоящему красив. Люди до такой степени поверхностны, что отдаются великому делу целиком только тогда, когда вождь — внушительная, романтическая фигура. Ведомый мужчиной самой обыкновенной наружности, этот крестовый поход непременно провалился бы; но у него есть лицо, глаза, волосы, стать, звериная грация того, кому суждено победить.

Символика того, что он стоит здесь с дробовиком историка, глубоко повлияет на просветлённых апостолов, которые в итоге пойдут за ним в его миссии. Он — революционер, какого ещё не было, ибо восстаёт не просто против политической системы или правящего класса, а против всего человечества — и не только против человечества, но против всей человеческой истории. Убить одного историка — важный шаг к тому, чтобы перебить их всех. Ксанфус Толлер — прекрасный наставник, но как революционер он недостаточен, потому что его устроит, если на истребление человечества уйдёт сто лет — двести, да хоть больше. Эшер намерен вдохновить пылкие легионы более нетерпеливых и агрессивных истинно верующих. Существует множество инструментов, с помощью которых преданные делу агенты всеобщего геноцида могут добиться своей цели: пандемии, заражение продовольственных цепочек, нервно-паралитический газ…

Он убирает камеру в карман, отходит от щита и наводит дробовик на название городка. Оружие заряжено пулями, не картечью. Отдача едва не сбивает его с ног; приклад бьёт в плечо, а выстрел гулко разносится по деревьям, словно рёв семиглавого дракона, возвещающего Армагеддон. Часть щита и так отсутствует. В ушах звенит — он выжимает второй выстрел. Не осталось ни одной буквы, кроме Z.

Он вскидывает дробовик и достаёт камеру, чтобы сделать ещё одно селфи на фоне щита. Ему кажется значимым, что после стрельбы уцелела только Z. Z — это математический символ, обозначающий неизвестную величину. Пока что, когда манифест Эшера ещё не завершён, его не признают тем монументальным деятелем, которым он станет. Для остального мира он пока — неизвестная величина, но ненадолго.

Когда его манифест будет обнародован и его завещательный некрополь докажет праведность его решимости, у него появятся пылкие последователи, но появятся и враги — осквернители Земли, намеренные остановить его. В какой-то момент ему, возможно, придётся уйти в