Часть VI

Путешествие в Италию

Портрет кисти Минолли

Семейство Мамонтовых направилось в Италию. Первой выехала Елизавета Григорьевна с детьми – супруге Саввы Ивановича все никак не удавалось избыть скорбь по умершему сыну. В этом, рассудили Мамонтовы, могло бы помочь путешествие в Италию – то место, где когда-то они, будучи молодоженами, проводили медовый месяц. Елизавета Григорьевна с дочерями выехала в Рим; вскоре к ним присоединился Савва Иванович в компании Врубеля.

Среди русских, отправлявшихся в вояж по Италии, Савва Иванович мог по праву считаться знатоком этой южной страны. Он не раз бывал в Риме, в Милане обучался оперному вокалу. Мамонтов живо интересовался нравами, обычаями и жизнью итальянцев, видел и знал гораздо больше заурядного туриста. Поэтому он не просто привозил с собой в Италию друзей и компаньонов. Он делился с ними знаниями, обучал их и имел на это полное право.

Именно так, с образовательной целью, в компании Мамонтова Италию посещали в разное время Коровин и Шаляпин, Костенька и Феденька, как ласково называл их сам Савва Иванович. Но с Врубелем дело обстояло иначе. Начиная с того, что его Мамонтов никогда не называл Мишенькой. Михаил Александрович – только так и не иначе – ехал в компании Мамонтова как равный, на положении советника по искусству.

Свою роль сыграли возраст, особенные знания и опыт Врубеля – ведь он путешествовал и изучал искусство еще до того, как познакомился с Мамонтовым. Сыграла и его особенная, независимая позиция – будучи не согласен, Врубель не стеснялся спорить. Савва Иванович не всегда понимал мысль Врубеля до конца, но мнение странного на первый взгляд художника он неизменно находил убедительным и достойным внимания. Быть может, разгадка крылась в том, что Врубель не казался Мамонтову ни корыстолюбивым, ни тщеславным – Михаила Александровича занимали только искусство и творческий поиск, причем занимали без остатка.

В Риме Врубель и Мамонтов немало времени провели, изучая изделия и работу местных керамических мастерских – этот опыт они собирались привезти с собой в Абрамцево. И действительно, у мастеров-итальянцев было чему поучиться – они не только копировали изделия древних римлян, но изучали, бережно хранили и всячески старались развить наследие своих прославленных предков. Работали в Риме и резчики по дереву, но здесь Мамонтов и Врубель оказались единодушны – у них русским мастерам перенять нечего.

Настоящие разногласия, плавно переходившие в споры, и споры, которые вскоре превращались в баталии, начинались тогда, когда речь заходила о живописи.

Иначе и быть не могло. В вопросах керамики Врубель, хотя, казалось бы, и не обученный, вполне мог считать себя мастером. С глиной и глазурью в руках, у открытого жерла гончарной печи Врубель был полностью уверен в себе и совершенно спокоен. Он не сомневался, что его трудов и находок ждут, что их поймут и примут, примут благосклонно. Их не станут высмеивать, о них не будут злословить.

Занимаясь керамикой, новым для себя направлением, Врубель не сталкивался с тем, что долгие годы преследовало его в живописи, из-за чего он даже после многих лет небезуспешного труда и обучения не мог ощутить твердой почвы под ногами. Вернее, почва была, но его, надежно стоящего на ней, нипочем не хотели замечать. Живописец Врубель как будто не существовал для ценителей и критиков. Если же и случалось художнику попасть на их суд, он мог рассчитывать в лучшем случае на вердикт «виновен, но достоин снисхождения». В чем именно винили Врубеля, уже не имело значения. Вина свойственна преступникам, а преступлений против чего-либо Врубель не совершал и твердо знал это. Поэтому неприятие Врубеля-живописца наносило раны его самолюбию – пускай и надежно укрытому под маской невероятной сдержанности. А боль, как ее ни скрывай, остается болью. И боль способна ожесточить.

И не было ничего удивительного в том, что в критике живописи Врубель, обыкновенно чуждый злословия, делался едким и даже беспощадным на язык.

В Риме Мамонтовы посетили музей, где экспонировались работы художника Доменико Морелли – современного мастера, весьма популярного не только в столице, но и по всей Италии. Врубелю и раньше доводилось видеть репродукции работ Морелли – почти все они были написаны на библейские сюжеты и прочие религиозные темы. Итальянцы наперебой восхищались ими, с упоением отыскивая скрытые смыслы, перекличку древности и современности, политические и социальные аллюзии. Иначе и быть не могло – молодость Морелли пришлась на бурную эпоху Рисорджименто, когда раздробленная Италия собиралась в единое королевство. Врубель знал об этом, но ничего не мог поделать – что в репродукциях, что в оригиналах Морелли он видел обыкновенные жанровые полотна, каких много, и считал их весьма посредственными.

Но не посредственность картин Морелли сердила Врубеля, а тот восторг, который они вызывали у публики, даже у просвещенных Мамонтовых. И он не стеснялся говорить об этом вслух, всякий раз горячо и остроумно распекая итальянского живописца.

Савва Иванович выслушивал речи своего советника молча – он воспринимал их как своего рода учебное пособие и тщательно обдумывал каждое слово, каждое замечание, озвученное Врубелем. Мамонтов понимал, что художник такого рода не станет критиковать другого художника напрасно. Понимал Мамонтов и то, что Врубель не завистлив. Поэтому он разглядывал картины Морелли, так восхищавшие его в молодые годы, и слушал Врубеля, не перебивая его и не вступая в споры.

Но вот Елизавета Григорьевна, преданная поклонница работ итальянского мастера, не скрывала своего возмущения. Ее, всегда сдержанную и даже строгую, выводили из себя критические замечания Врубеля – госпоже Мамонтовой казалось, что некий выскочка посягает на святое. И делает это не иначе как от вздорного характера и неумеренного, на ее взгляд, употребления вина.

Увы, неприязнь Елизаветы Григорьевны к Врубелю росла не только на почве разногласий по поводу работ Морелли. Поэтому древняя латинская мудрость De gustibus non est disputandum не смогла бы примирить ее со строптивым художником.[20]

Во-первых, о Врубеле с восторгом отзывался покойный Дрюша, пока был жив, и Елизавета Григорьевна испытывала ревнивые чувства. Теперь, когда Дрюшу настигла безвременная смерть, Врубель невольно оказался живым напоминанием о нем, и напоминанием весьма болезненным. В Италии Врубель отчего-то постоянно рвался беседовать с ее дочерью Верой и то и дело норовил если не написать ее портрет, то хотя бы придать сильнейшее сходство с Верой кому-нибудь из своих героинь. И это внимание, пускай вполне невинное и не выходящее за рамки приличия, тоже начало раздражать Елизавету Григорьевну.

Во-вторых, Елизавета Григорьевна была весьма религиозной женщиной. Молодые члены Абрамцевского кружка со временем даже разделились на два своеобразных лагеря. К ней, истово верующей, примыкали «православные». Тех же, кто не исполнял всех строгих