– Миша, – только и выдохнул Серов, – Миша, к-какого дьявола все это значит?

– А, это, – махнул рукой Врубель, – не обращай внимания. Просто новый способ гримироваться. По-моему, недурно, а?

– Дурно сейчас чуть не сделалось со мной, Миша! – рассердился Серов.

– Ну, не прогневайся! Я не со зла. Выпьем?

– Да ну тебя к черту! Дурак!

– Ну что же ты! А как же отметить мое чудесное воскрешение? И потом, сухое итальянское отлично помогает испуганным живописцам!

Не дожидаясь ответа, он вынул из шкафа початую бутылку красного вина и два стакана. Серов выпил судорожно, залпом. В полутемной мастерской ему казалось, что глаза Врубеля сверкают озорным огнем.

* * *

В другой раз на поиски Врубеля отправился Коровин – его попросили пригласить Михаила Александровича к вечернему чаю. Коровин обошел пол-усадьбы, но не встретил Врубеля ни в мастерской, ни у пруда, ни в Избушке на курьих ножках – беседке, построенной по проекту Васнецова. Дальше Коровин сообразил, что Врубель может гостить во флигеле у месье Таньона.

Франсуа Таньон в прошлом был гувернером в семье Мамонтовых. Теперь же, когда дети хозяев выросли, он часто и подолгу гостил в Абрамцеве на правах друга семьи. Элегантный пожилой француз с густейшей седой шевелюрой и невероятной бородищей во всю грудь был всеобщим любимцем Абрамцевского кружка. Таньон отличался прекрасными манерами и довольно глубокими познаниями в самых неожиданных областях. Казалось, нет такой беседы, которую он не сумел бы поддержать и сделать познавательной. «Настоящий профессор!» – говаривал о Таньоне Савва Иванович. Не было ничего удивительного в том, что Врубель и месье Таньон сдружились с первого же дня знакомства.

Поднявшись на второй этаж флигеля, где проживал месье Таньон, Коровин действительно нашел там Врубеля. Художник и бывший гувернер хлопотали у накрытого стола – похоже, они решили закусить вдвоем. Оба были одеты нарядно, почти торжественно – впрочем, как и всегда.

Коровин увидел чистую посуду и бокалы, белоснежные салфетки и бутыль французского вина в ведерке со льдом. Увидел солонку и перечницу, а также лимоны, нарезанные половинками. Был даже маленький букетик каких-то неярких полевых цветов – похоже, верный себе Врубель и здесь не обошелся без красивого декора.

– Bonsoir, monsieur Коровин. – Таньон поднялся навстречу новому гостю, подавая руку.[17]

– А, Костя, заходи, дорогой! – улыбнулся Врубель. – Не желаешь присоединиться к нам? Нам, видишь ли, в чем дело, захотелось утонченности.

Только тут Коровин заметил, что Врубель, стоя в стороне от накрытого стола, держит в руках короткий нож с широким лезвием и ловко вскрывает им раковины устриц, раскладывая их на широком блюде. То, что широкие двустворчатые раковины в руках Врубеля – никакие не устрицы, Коровин сообразил не сразу.

Да, вместо устриц под белое шабли Таньон и Врубель припасли полведерка ракушек с небольшой речки, протекавшей чуть в стороне от имения. Летом на отмелях их скапливалось великое множество, в народе такие ракушки называли беззубками. Мысль о том, что беззубок можно есть на манер устриц или как-то иначе, никому и в голову не приходила.

«Ну ладно, от Миши и не такого можно ожидать, – пронеслось в голове у изумленного Коровина. – Он, пожалуй, и майских жуков при случае отведать не откажется. Но француз-то куда смотрит?»

Впрочем, француза вид раскрытых беззубок на блюде нисколько не смущал. Он деловито вынул бутылку шабли изо льда, протер ее и принялся откупоривать. Когда вино было налито в бокалы, сотрапезники повязали салфетки, уселись за стол и принялись выжимать на беззубок лимонный сок.

– Так ты с нами? – весело переспросил Врубель. – Присоединяйтесь к нашей скромной трапезе, сеньор!

– Миша, ты шутишь? – уже вслух удивился Коровин. – Это же слизняки! Вы что, будете их есть?

– Pourquoi pas? – разгладил бороду Таньон. – Эти русские улитки весьма хороши на вкус, только перцу нужно побольше![18]

– Я не силен в естествознании, Костя, – все так же весело сказал Врубель, разглядывая на свет шабли, налитое в бокал. – Но, думается мне, речной двустворчатый моллюск не хуже своего морского сородича. Так ты с нами?

– Благодарю покорно. Bon appétit. – Сглотнув, Коровин коротко поклонился и вышел. Его не оставляло ощущение, что Врубель и Таньон с каким-то странным удовольствием угощаются несъедобным.[19]

Возвратившись к Мамонтовым без Врубеля, Коровин сказал Савве Ивановичу всего три слова: «Миша. Таньон. Устрицы». Этого оказалось достаточно – Мамонтов понял, что его чудаковатые гости не заплутали в роще, а что-то затеяли. Уже после вечернего чая, когда любопытство одержало верх, он расспросил Коровина, и тот описал гурманство Врубеля в подробностях. Савва Иванович усмехнулся:

– Все-таки этот Врубель – особенный человек!

* * *

Между тем пир утонченного вкуса во флигеле у месье Таньона шел своим чередом. Букет шабли, изрядно увеличенная доля черного перца и лимонный сок весьма достойно гармонировали с неповторимым вкусом абрамцевских беззубок – их число в небольшом деревянном ведерке стремительно убавлялось.

– Русские улитки очень хороши! – во второй раз похвалил Таньон. – Но ничего не поделать, песок в них попадается!

– Угу.

Врубель сосредоточенно жевал. Нечто твердое, вроде песчинок или камешков, чего не встретишь в устрицах, в беззубках попадалось довольно часто. Приходилось есть осторожно, чтобы не повредить зубы.

В конце концов Врубель, отвернувшись в сторону, поднес ко рту салфетку. И только тут обратил внимание, что на зубах хрустел не песок!

– Подумать только! – воскликнул он. – Да ведь это жемчуг!

– Вы шутите, месье Врубель? – поднял брови Таньон. – Я готов поверить, что здешних речных моллюсков можно есть, но чтобы в них рос жемчуг – это, право, уже слишком!

– Взгляните! – Врубель протянул Таньону свою находку, и тот с интересом принялся рассматривать пару крохотных жемчужинок неправильной формы, размером чуть больше пшенного зернышка. – Самый настоящий!

– Oh-là-là! – только и произнес француз.

– Я помню, что в прежние времена речной жемчуг высоко ценился. – Врубель поднес зернышки к свету и теперь любовался их переливами. – Его добывали довольно много, украшали им женские головные уборы. Эти жемчужины, конечно, не представляют особой ценности, слишком малы. Но как же они красивы!

– Вашей наблюдательности можно позавидовать, месье Врубель! Я бы так и думал, что в раковинах полно песку!

– Да, раковины! Этот перламутр… – Теперь Врубель любовался внутренней стороной пустой раковины. Художник медленно поворачивал ее, подставляя вогнутую поверхность свету и с интересом вглядываясь в новые краски, которые то вспыхивали, то гасли на белой изнанке раковины.

«Подумать только! – рассуждал Врубель. – Ведь здесь, как и в небе, нет граней! Только чудесные переливы цвета. Как же красиво!»

– Эти переливы так прекрасны, что достойны отдельной картины! – сказал он вслух. – Когда-нибудь я непременно напишу такую. Так и назову ее – «Жемчужина».