Андрей и Врубель оказались по-настоящему родственными душами. Они познакомились еще в Киеве, где оба трудились над росписями Владимирского собора и вскоре обнаружили между собой много общего. В молодом Мамонтове Врубель как будто видел самого себя в молодости, только более жизнерадостного.

Как и Врубель, Дрюша тянулся к живописи и получил художественное образование. Как и Врубель, в детстве отличался слабым здоровьем и остался жив только благодаря неусыпной заботе своей матери Елизаветы Григорьевны. Как и Врубель, отличался тихим и задумчивым нравом, сильнейшей тягой к созерцанию. Оказавшись в Абрамцеве, художник отметил, что Дрюша так же, как и он сам, не тянется к шумным подвижным играм, будь то городки или лапта, теннис или крокет, предпочитая конные прогулки.

Среди мастерских Абрамцева Врубель заметил гончарную мастерскую, стоявшую несколько особняком. В ней Дрюша мог проводить дни напролет – ему нравилось заниматься керамикой. Майолика, глазурь, изготовление форм, по которым будут сделаны чудесные цветные изразцы для украшения печей и фасадов зданий, занимали Андрея Мамонтова без остатка. Было похоже, что и сама мастерская появилась во многом благодаря интересу Андрея к искусству керамики.

Недолго думая, Врубель присоединился к своему младшему другу, и скоро керамика увлекла его в едва ли не большей степени. Дрюша был только рад этому, он с удовольствием делился знаниями и находками, рассказывал и показывал.

– Это искусство близко к скульптуре, – сказал как-то Врубель.

Оба товарища месили глину.

– Угу! (Подобно Врубелю, Дрюша часто общался носовыми звуками. Здесь оба товарища прекрасно понимали друг друга.)

– Я пробовал лепить в Киеве, – вспомнил Врубель. – Лепил, как умею, скульптуре-то я не обучался.

– Ты сразу взялся за скульптуру?

– Конечно! Хотя скульптура понадобилась мне ради живописи. Я хотел изготовить себе модель, чтобы потом писать с нее картину. Вылепил голову демона. Она не понравилась мне. Несколько дней я разглядывал ее, искал, что с ней не так.

Дрюша оторвался от глины и уставил взгляд на Врубеля – теперь он ждал продолжение интересной истории. Врубель, взяв ком глины, рассеянно разминал его в руках – вытянул длинный нос, смял складку губ, выставил вилкой два пальца и одним движением ковырнул пару дырок там, где должны быть глаза.

– Так что было с головой демона? – Дрюша начал понемногу терять терпение.

– В конце концов убедился, что она мне не по нраву. – Врубель сделал страшные глаза и покрутил только что вылепленной из глины рожицей, точно кукольник Петрушкой. – И я ее расколотил. – Врубель сжал пальцы, и рожица снова стала комком глины. – В другой раз вылепил новую, та высохла и рассыпалась сама. Выходит, избавила от хлопот – она тоже не слишком понравилась.

– Камешков в глине оставаться не должно. – Дрюша, кивнув, вернулся к работе. – От них изделие растрескается, когда подсохнет. Единственное изделие, где они допустимы – огромные сосуды-пифосы вроде тех, что изготовляли в Древней Греции. Впрочем, в Греции современной создают точно такие же пифосы. Камешки в глине каким-то образом делают их прочнее. Как именно, я пока не понял. Но обязательно пойму, это знание лишним не будет. Когда высыхает глина, она несколько сжимается, а камешки сохраняют прежний объем. Поэтому небольшое изделие они как будто рвут изнутри. Но камешки можно нащупать и вовремя убрать. Хуже с небольшими пустотами внутри. Они не вредят изделию при высыхании, но потом во время обжига действуют как маленькие бомбы – воздух расширяется от жара печи, не находит выхода, и глина трескается. Для того и месим, чтобы не было пустот! А еще в глину идут всевозможные добавки и примеси – это целая наука! Уже промолчу о том, что глина глине рознь. Та, которую копают вблизи Петербурга, и здешняя – две совершенно разные глины, схожие только на ощупь!

И он с новой силой принялся разминать руками липкую желтоватую массу. Врубель молча последовал его примеру.

– Вроде бы рутинное занятие, – приговаривал Дрюша. – Впору ремесленнику, а не художнику. А поди ж ты – без него искусству не бывать!

* * *

Друзья сидели на берегу реки, отдыхая после работы в мастерской. Солнце клонилось к закату, и небо полыхало всеми мыслимыми оттенками золотого и красного. Алые лучи отражались от лиловых облаков, окрашивая их края в яркий розовый цвет. В просветах облаков виднелось небо – голубое, невероятно яркое.

– Всего несколько минут зрелища, – мечтательно улыбнулся Дрюша, глядя на закат. – А сколько картин, сколько красоты! Они сменяют одна другую так скоро…

– Что не угнаться, чтобы написать с натуры, – закончил Врубель фразу своего друга. – Только смотреть, восхищаться и запоминать. Быть может, помогла бы фотография, но, увы, она не передает цвета.

– Да, Мишель, верно! Все же небо – одно из самых красивых явлений этого мира. Мне кажется, его картины не повторяются никогда. На них можно любоваться всю жизнь, и за целую жизнь не пресытиться их видом! Если бы суметь сохранить это великолепие, написав красками…

– А передать глазурью по керамике?

– Пожалуй, можно. Только одна глазурь – одна картина. А на небе их бесчисленное множество.

– Что касается красок… Когда я учился живописи, мне советовали находить грани у любой из вещей, которую предстояло изобразить. Возможно, мой учитель отметил мою манеру работать крупными мазками и развивал ее таким образом. Это замечательно работает при изображении предметов материального порядка, но облака… Облака – это что-то иное. К ним грани применить невозможно. Однажды я изобразил облака гранеными – так было нужно в моем «Демоне сидящем». Я передал цвет закатных облаков, но форма смотрелась не вполне естественной. Так было нужно, я хотел показать неживой мир. Неудавшуюся попытку творения.

– Выходит, что не весь мир можно выразить гранями, – кивнул Дрюша. – В нем есть место и для плавных переливов. Глазурь как будто создана именно для их изображения.

– Возможно.

Чуть в стороне у воды показался белый конь – арабчак Сегал, верхом на котором Врубель любил присоединяться к конным прогулкам гостей и жителей Абрамцева. Сегала вывели на водопой, значит, из-за деревьев вот-вот появится еще с десяток лошадей и двое верховых конюхов. Но сейчас считаные минуты белый конь стоял у воды в одиночестве. Напившись вдоволь, он поднял голову, и последний луч уходящего солнца сверкнул над белогривой головой так, словно шел прямо из конского лба. На несколько мгновений Сегал превратился в волшебного единорога.

– Ты видел? – шепнул Андрей, указывая Врубелю на неожиданное чудо.

– Видел! – улыбнулся тот. – Чего только не увидишь на закате, на пороге между светом и тьмой!

– Я думаю о том, Мишель, – сказал Дрюша, – что красоты в мире необычайно много – естественной, нерукотворной, совершенно неповторимой. Я бы хотел не столько даже