приумножать красоту, сколько научить людей вседневно замечать и ценить ее. Чтобы красота не оставалась достоянием немногих избранных, но служила и помогала жить всем и каждому!

Поодаль, в стороне от закатных лучей, облака оставались белыми. Они выстроились прихотливыми рядами, да так ровно, что напоминали маховые перья гигантской птицы – одно лишь ее крыло раскинулось на полнеба.

Но наперерез им шло другое облако, наподобие вытянутой горизонтально человеческой фигуры, закутанной в белое одеяние. Над плечами фигуры перья облаков сложились в два длинных и могучих белых крыла.

– Вот это да! – проговорил Врубель. – Нарочно так не нарисуешь! Потрясающе…

Он замер, стараясь разглядеть получше и запомнить очертания облачной фигуры.

– «По небу полночному ангел летел…» – Андрею вспомнилась строка из Лермонтова.

– Или не ангел, – только и произнес Врубель в ответ.

Андрей посмотрел вопросительно. Он знал, что Врубеля особенно занимает Демон, но в белокрылой фигуре на фоне голубого неба дух изгнанья не угадывался. Между тем перья облаков продолжали свое неуловимое движение, складываясь в новые фигуры – по-прежнему крылатые.

– А вот теперь они стали похожи на орлов, – указал на небо Врубель. – Только летят они отчего-то клином. Как журавли.

Он встал в полный рост, будто приветствуя облачных птиц, и, обращаясь к ним, звонко прокричал:

– Орлы! Орлы летят!

– Звучит радостно! – улыбнулся Дрюша. – Как будто фраза из волшебной сказки.

– Такой сказки нет. Ее еще не написали. Но непременно напишут!

* * *

Андрей Мамонтов умер в Абрамцеве. Умер внезапно, от отека легких, не дожив до двадцати двух лет. В те дни Врубель жил и трудился в Москве – как раз вышло юбилейное собрание сочинений Лермонтова. Он немедленно выехал в Абрамцево проститься с другом. После этого надолго остался в усадьбе Мамонтовых.

– Много, много обещавший юноша, – говорил он позже о покойном Дрюше. – Я, несмотря на то что чуть не вдвое старше него, чувствую, что получил от него духовное наследство.

«Художник по печкам»

Савва Мамонтов и Врубель направлялись к зданию гончарной мастерской.

– У меня есть одно соображение, Михаил Александрович, – заговорил Мамонтов. – Насчет искусства. Вас, говорят, не впечатлила выставка в Москве? Та, что на Ходынском поле?

Мамонтов говорил о Выставке произведений искусства и промышленности Франции, что как раз проходила в Москве и вызвала небывалый ажиотаж. Посетил выставку и Врубель – он, судя по всему, остался недоволен.

– Ничего особенного, – покачал головой художник. – Много шума из ничего, если угодно. Из положительных черт – атмосфера праздника на весь город да парижский лоск. А по художественной части – ничего особенного. Я и прежде не ходил на выставки. Не рвусь туда и сейчас. Мне нечем заниматься там.

– А здесь? – улыбнулся в усы Мамонтов.

– Абрамцево не оскудеет занятиями для художника!

– Так я о занятиях, Михаил Александрович. Вы, пожалуй, не станете спорить, что многие произведения искусства остаются непонятными для людей. А значит – невостребованными и неоцененными.

– Скажу вам больше, Савва Иванович. Мне начинает казаться, что настоящее искусство и должно быть непонятным. – Врубель еще не забыл, как обрушились московские критики на его иллюстрации к Лермонтову.

– Мне видится верной идея нести искусство в обыденную жизнь людей, – продолжал Мамонтов. – Не посредством выставок, хотя без них, пожалуй, обойтись не получится. А посредством художественного оформления повседневного обихода. Пускай приобщаются к прекрасному понемногу, незаметно для самих себя. Начав с малого, вскоре научатся понимать и ценить что-то большее.

– Я надеюсь, вы не о заурядных пейзажиках и натюрмортиках на стенах мещанских комнатушек? От этого до пошлости – пара шагов!

– Нет. Еще ближе к почве. Даже не картины, скорее оформление того, без чего невозможен быт. Фасады зданий, интерьеры комнат. Да хоть изразцовые печи! Вам доводилось видеть знаменитые ярославские изразцы?

– Кажется, понимаю. Вы имеете в виду декоративно-прикладное искусство?

– Именно! – громыхнул Мамонтов, широко улыбнувшись. – Именно его, дорогой Михаил Александрович! И заметьте – вы сами назвали его искусством!

– Не я, – поправил Врубель. – Термин давно введен в художественный обиход. Но я нахожу его совершенно верным. В работе декоратора немало места для развития искусства.

За деревьями показался бревенчатый дом с высоким крыльцом, зеленой крышей и мансардой.

– Вот взгляните хоть на резное убранство мастерской! Каково, а?

Мамонтов остановился, предлагая своему гостю полюбоваться. Врубель с удивлением заметил, что хотя и видел гончарную мастерскую уже не в первый раз и провел в ней уже многие дни, но до сих пор не рассмотрел здание как следует. Прежде он только неосознанно скользил взглядом по бревнам, улавливая цвета и структуру дерева. И только сейчас обратил внимание на узоры.

Архитектор не поскупился: наличники окон, причелины и ветреницы, столбики, на которых держалась крыша над крыльцом, – все было украшено затейливой деревянной резьбой, похожей на резные узоры народных умельцев. Особенное внимание досталось коньку крыши – там, где народные мастера чаще всего изображали конскую голову, архитектор расположил кругом резные дощечки, расходящиеся в разные стороны. От этого украшение конька напоминало то ли лучи солнца, то ли крылья ветряной мельницы.

– Очень красиво, – сказал наконец Врубель. – Странно, что Васнецов не в восторге от этого убранства.

– У Васнецова свое видение, как и у вас, Михаил Александрович, – пожал плечами Мамонтов. – Он успел проявить его здесь же, в Абрамцеве. Вы ведь видели его беседку.

– Ту, что избушка на курьих ножках? Конечно, видел. Она в целом похожа. Украшена иначе, но в этом нет ничего удивительного. В конце концов, в избушке на курьих ножках живет Баба-яга. А в теремках вроде этого – кто-то более светлый и радостный!

– Совершенно верно, Михаил Александрович. Когда речь идет о талантливо созданных вещах, я не разделяю их на лучшие и худшие. Пусть их будет много. Пусть служат общему делу!

– Я не знаток русской народной резьбы. Но мне думается, здесь она скорее напоминает стилизацию.

– Пусть так! Но она создает ощущение старинной, сказочной Руси! Той, в которую хочется верить, о которой хочется с гордостью рассказать тем, кто о ней еще не знает. Историческая правда – само собой, но то археология, я же говорю об искусстве! О романтическом образе прошлого! Взгляните на любой европейский народ – как они гордятся своим прошлым, как романтизируют его! И ведь это неизменно находит отклик у иностранцев. И народы – хранители прекрасной старины готовы уважать уже за нее одну, хотя это, безусловно, ошибка. Наших же реалистов, передвижников и прочих народников от искусства хлебом не корми, дай только изобразить нищету и убожество. Им как будто невдомек, что после за рубежом о нашей жизни будут судить именно по этим картинам.

– Вы не совсем справедливы к так называемым передвижникам, Савва Иванович. Мне даже захотелось вступиться за них, притом что я сам не разделяю их взглядов, –