Стены мастерской так пестрели всякой всячиной, что на первый взгляд напоминали не то огромный персидский ковер, не то палитру художника в разгар работы. Повсюду висели картины, эскизы и этюды, между ними – драпировки узорчатых материй, ковры, а на них – старинное оружие: итальянское, испанское и турецкое. Здесь же – костюмы, в каких могли бы щеголять герои пьес Шекспира, полки, уставленные диковинной посудой.

Врубелю было не впервой видеть подобные собрания. Но если в натюрмортных фондах все располагалось по полкам, точно на складе или в магазине, а в доме Праховых было развешано бережно и вдумчиво, точно в экспозиции хорошего музея, то здесь царил развеселый беспорядок, который, судя по всему, устроило не одно поколение холостяков. Согласно древнему изречению, их приводили в Рим все дороги, и каждый странник словно находил временный приют именно здесь. Можно было представить, как испанский идальго вешает рапиру на одну стену и дагу на другую – там они и оставались; венецианские мастера-стеклодувы уставляли полки своими изделиями; персидский ковер еще помнил руки купца из далеких восточных стран. Все это было как следует сдобрено работами братьев Сведомских и еще многих, незнакомых Врубелю художников. А сверху густо припорошено пылью и паутиной.

Одна стена и потолок были сплошь стеклянными, как будто здесь когда-то располагалась оранжерея. На прозрачной стене и под потолком хозяева укрепили полотняные занавеси, чтобы регулировать освещение – для этого служили многочисленные веревки, протянутые вниз и хитро закрепленные, да еще пара высоких лестниц-стремянок в придачу.

– Да у вас тут бригантина под парусами! – восхищенно воскликнул Врубель.

– Обижаешь, Миша, это настоящий галеон! Оснастка-то какова! Можно плыть – хоть за три моря, хоть за край земли!

– У Земли краев нет, – улыбнулся Врубель. – Она круглая!

– Стало быть, обойдем по кругу и вернемся! – не сдавался Сведомский.

– Тогда, быть может, выпьем за успех нашего плавания? – Врубель запустил руку в саквояж и извлек оттуда бутылку сухого красного.

– М-м-м… – неуверенно протянул Петр, старший из братьев. – Здесь мы все-таки работаем, а выпивать ходим в «Араньо» – мы тебя еще познакомим, заведение что надо! А если мы начнем выпивать здесь, наш корабль скоро сделается пиратским!

– Так в чем же дело? – Врубель воинственно потряс бутылкой. – Э-лон-лалай-ла, йо-хо-хо! Все на борт!

– А, черт с тобой, искуситель! – Александр тут же поставил на стол три кубка из цветного стекла, каждый изукрашенный гравировкой. – Не часто у нас бывают в гостях земляки! Наливай! А после, Петя, будь по-твоему – в «Араньо»!

– Ну вот и новоселье Мишино справим! – поспешил согласиться Петр.

С этого дня жизнь «на борту галеона Сведомских», и без того художественная и холостяцкая, пошла, да нет, скорее, покатилась таким кубарем, что, узнай ее подробности Елизавета Григорьевна, с ней бы, пожалуй, сделалось дурно. Друзья посещали «Араньо», где веселились в компании художников и поэтов со всех концов Европы, ходили в варьете, то и дело устраивали пирушки прямо на дому. В перерывах каким-то непостижимым образом умудрялись работать. Со стороны эти сеансы живописи и рисунка выглядели как отдых между кутежами, все более и более похожими на пиратские.

Надо сказать, что жилище Сведомских напоминало сказочный корабль не только «парусами и снастями», с которыми трое обитателей «галеона» управлялись вместе – весьма сноровисто и весело. Были здесь и другие «корабельные» приметы.

Прежде всего, сырость: пятен и потеков на стенах было хоть отбавляй. Затем – промозглый зимний холод.

– Сказали бы мне в Киеве, что в Италии бывает холодно, я бы не поверил! – Александр хлопотал у печки, торопясь скорее затопить ее – Петр и Врубель только что принесли дров. Слова выходили из его рта вместе с клубами пара.

– Бывает, Саша, еще как бывает. – Врубель ослабил шарф и тоже выпустил две струи пара из ноздрей. Он прекрасно помнил промозглую венецианскую зиму.

В каждой комнате стояла печка – разумеется, не русская, и даже не английская potbelly, а местная, римская – жестяная коробка с железной трубой. Труба змеей извивалась по всему пространству мастерской, и только когда протопленные печки раскалялись добела, а трубы – докрасна, художников переставал донимать холод.

Холода добавлял фонтан ледяной воды, бьющей из стены в мраморный ящик бассейна.

– Воду нельзя остановить, – пояснил Петр. – Разорвет трубы. Вот тебе и теплые страны!

– Водопровод-то еще римский, – добавил Александр. – Точнее, древнеримский. Несовершенный, а поди ж ты, до сих пор работает. Вечный город, он, похоже, вечный во всем!

– Вот хоть краски не замерзнут, – с облегчением сказал Врубель, когда огонь в печи как следует разгорелся, и его гул начал навевать мысли о далеком Везувии. – Теперь можно и поработать.

– Давно пора, – в один голос поддержали его Сведомские. – Два дня кутили, пора и честь знать!

Врубель раз за разом принимался писать эскиз, изображавший девушку в нарядной зимней одежде.

– Снегурочка, – только и сказал он.

– Это здесь тебя вдохновило? – полюбопытствовал Петр. – С нашего римского морозца?

– Что же ты, Миша, чудишь – едешь в Италию, а пишешь здесь заснеженный русский лес? – вступил Александр. – Или заскучал по снегу?

– Каждому свое, – загадочно ответил Врубель. – Кому в Риме писать русских снегурочек, а кому подражать русскому художнику Генриху Семирадскому.

Сведомские поняли намек и нисколько не обиделись – они прекрасно знали Врубеля и давно привыкли к тому, что их приятель хоть и язвителен на язык, но совершенно не зол в поступках, значит, не вреден.

– Ну и что же! – весело ответил Петр. – Семирадский хорош, чем не пример для подражания! Зато живем, зато трудимся в радость! И людям оно нравится, вон, не сидим без заказов! Вот закончим пейзаж, и в «Араньо» ужинать!

– Вон Питер Брейгель-старший подражал Иерониму Босху, – добавил Александр. – Да так, что иной раз не поймешь, который из них где! Ты видел картины Босха, Миша?

Врубель издал носовой звук – на этот раз отрицательный.

– Жаль, думаю, тебе бы понравилось! Такие страшные сказки, что любо-дорого смотреть!

– Сказки сказками, а только чувствую, что не идет работа, – строго сказал Врубель. – И мыслей вдоволь, а усердие мое где-то потерялось, искать надо.

– За усердием – это тебе к Александру Антоновичу надо. К Риццони. С ним не забалуешь, строг шибко! Недаром академик живописи!

– Риццони? – изумился Врубель. – Ужели сам Риццони! Да ведь еще профессор Чистяков, было дело, убеждал меня разыскать его в Италии! Я собирался писать ему во Флоренцию, в Геную!

– А зачем писать, зачем во Флоренцию? – удивился Петр. – Здесь он, в Риме обретается, и все русские художники об этом знают. Он наш добрый гений! Вот пойдем, раз пошел такой разговор, не в «Араньо», а в «Греко» – там Риццони завсегдатай. Там и познакомитесь!

Риццони

– Держитесь