накопить и сохранить впрок. Вот потерять – запросто, хоть ежеминутно! Поэтому и выходит, что время – дороже денег. Цените его, употребляйте на собственный творческий труд! На то, что не сделает никто, кроме вас!

Закончив разгромную речь, Риццони продолжал трудиться как ни в чем не бывало. Врубель, как мог, следовал его примеру.

И чудо не заставило себя ждать – заказы, еще осенью полученные от Мамонтова, начали выполняться с поразительной быстротой. Риццони только улыбался и одобрительно кивал, весело поблескивая глазами.

– Я говорил о времени не ради старческого брюзжания, Михаил Александрович, – поделился Риццони за ужином. – Всех учат писать и рисовать, учат работать, а рассудок человека неосознанно для него самого воспринимает творчество как некую повинность и сопротивляется ей. Такова человеческая природа.

– Мне кажется, Александр Антонович, что одной лишь дисциплиной здесь не обойтись, – осторожно возразил Врубель. – Рассудок, или тело, или все вместе рано или поздно потребуют отдыха. И хорошо, если не взбунтуются при этом!

– Верно, – кивнул Риццони. – Поэтому своевременным отдыхом пренебрегать нельзя. Но все хорошо в меру. Я же добавлю еще одну деталь, о которой обычно не задумываются. Она связана с самим творческим поиском, в чем бы он ни выражался.

Врубель приготовился слушать. Риццони выдержал паузу и заговорил:

– Дело в том, что многие, да что там многие – все талантливые люди способны воплотить нечто уникальное. И поделиться этим. Когда они не делают этого – не важно, по какой причине, будь то лень или же неуверенность в собственных силах, – они как будто обкрадывают многих. Обкрадывают на ту самую невоплощенную, не донесенную до людей картину или пьесу, роман или стихотворение. Конечно, речь здесь не идет о буквальном воровстве, но люди не получат того, что могло бы сделать их жизнь хоть немного лучше. Об этом не стоит забывать! Особенно тогда, когда чувствуете лень или неуверенность в себе. Мы, художники, не подневольные работники, не исполнители заказов. Мы демиурги, пускай и в пределах своих сил. Мы творим, как сотворены мы сами!

Врубель кивнул в знак согласия. Мысль Риццони оказалась неожиданной, но спорить с ней не хотелось.

Иногда в мастерскую Риццони заглядывала Елизавета Григорьевна с дочерями. Даже ее, не жаловавшую Врубеля, приятно удивили перемены в нем.

Врубель вспоминал Риццони с благодарностью всю оставшуюся жизнь. Много лет спустя он писал Мамонтову:

«Риццони сроднился с миловидным, с идиллией, положив все силы своего таланта на возможно добросовестную работу. Результат этой деятельности собрал ему кружок почитателей в среде руководителей, которую я бы назвал средою долга, чести и труда».

* * *

Между тем путешествие семейства Мамонтовых в Италию подошло к завершению. Врубель возвращался в Россию вместе с ними. Он так и не закончил задуманную в Риме «Снегурочку», однако придумал нечто, что показалось ему хорошей идеей.

«Я привез из Италии много прекрасных фотографий еще более прекрасных видов, – писал он отцу. – В один прекрасный день я взял одну из таковых, да и откатал почти в один присест на трехаршинном холсте, мне за нее уже дали пятьдесят рублей. Если я напишу десять таких картин в месяц, то вот и пятьсот рублей. А если их продам по сто рублей – то и вся тысяча в месяц! Недурная перспектива? Я давно думал об этом, но, утомленный поисками заветного, не имел энергии приняться как следует за это здоровое дело. Бог с ней, с призмой, – пусть природа сама говорит за себя».

Однако затея с пейзажами на основе фотографий быстро наскучила Врубелю, он не написал даже двух, чем в очередной раз вызвал досаду и непонимание отца.

– Что это за деньги! Для художника с таким талантом, с такой эрудицией, как наш Миша! – сокрушался Врубель-старший. – И это в тридцать шесть лет, после того, как он три года учился в Академии художеств, был в Париже, в Дрездене, Венеции и, наконец, в Риме! После того, как он лет десять почти ничем не занимается, кроме живописи! Непонятно!

Зато Врубель-младший прекрасно понимал, что, как бы прекрасно ни творила сама природа, слепо повторять за ней, обходясь без собственной фантазии, он не станет ни за какие деньги.

Часть VII

Художник и декоратор

Роберт-дьявол

Поездка в Рим и расположение Саввы Ивановича начали понемногу оказывать свое благотворное воздействие на репутацию Врубеля в Москве. Увы, к Врубелю-живописцу относились в лучшем случае настороженно – картины художника по-прежнему не понимали, а самого его снова и снова обзывали декадентом. Однажды дом Мамонтовых на Садовой-Спасской посетил московский градоначальник Алексеев. Савва Иванович показал высокому гостю несколько полотен Врубеля.

– Странные картины! – без долгих раздумий высказался градоначальник. – Страх нагоняют. Взглянуть на них – и оторопь берет! Я же, право, глядя на них, забыл, зачем пришел!

Так же отнеслись к работам Врубеля и журналисты после того, как он представил в экспозиции Московского товарищества художников одну из своих картин и майолику «Голова великана».

Но если Врубель-живописец оставался непонятым, то к Врубелю-декоратору состоятельная публика начала присматриваться с интересом. К художнику стали обращаться с заказами на оформление новых особняков.

* * *

Долгое время Врубель работал над оформлением особняка Морозовых на Спиридоновке. Молодой архитектор Франц-Альберт Шехтель задумал особняк в неоготическом стиле, похожий на сказочный рыцарский замок. Ради возможности строить в черте города Шехтель даже закончил образование, ранее заброшенное из-за множества прогулов. Для выполнения декоративной скульптуры, двух витражей и трех панно Шехтель искал не слишком известного, но особенного по взглядам и манере работать художника. Такого как Врубель.

Шехтель и Врубель вскоре сделались добрыми товарищами. Это могло даже показаться странным – уж очень разными на первый взгляд людьми смотрелись художник и архитектор. Милый, добродушный толстяк Шехтель, человек веселого нрава, отличался множеством талантов и совершенно неудержимой фантазией. Архитектор шутливо называл себя Финь-Шампань – так он трактовал собственные инициалы. Немногословный, утонченный Врубель радовался обществу Шехтеля не в последнюю очередь оттого, что жизнерадостное настроение нового приятеля оказалось весьма заразительным. Во Врубеле архитектора привлекали образованность и эрудиция – Шехтель, хоть и стремился к знаниям и был мастером своего дела, не мог похвалиться такими же. Каждый разговор с Врубелем нес массу новых, интереснейших знаний, которыми художник делился с большой охотой.

Внутри особняка Шехтель расположил особенно красивую готическую лестницу. Именно для ее оформления была нужна декоративная скульптура. Едва ознакомившись с планом архитектора, Врубель тут же принялся за дело. Он решил изваять не одну, а сразу несколько фигур, образующих единую композицию; за основу художник взял сюжет оперы Джакомо Мейербера «Роберт-дьявол».

– Вы знаете эту историю, Франц Осипович? – спросил он Шехтеля.

– Не доводилось, – мотнул головой Финь-Шампань. – Но я уже готов выслушать новую