– Спасибо! – прошептала я сквозь слезы и улыбнулась в ответ, прощаясь навсегда.

Мы с Марьям пьем чай на кухне, как в те времена, когда мы еще были подругами. Эльмира играет на коврике у наших ног, пытаясь собрать домик из пластмассовых кубиков, которые слишком велики для ее крохотных пальчиков. Мягкого набивного пупса, которого я привезла сестре в подарок, Марьям убрала в шкаф со словами: «Ей надо до него дорасти». Я пытаюсь осознать, что эта малышка с точно такими же, как у меня и у Джумы, ореховыми глазами – тетя моей дочери, которой она старше всего на девять месяцев.

Азим рядом с Эльмирой выглядит настоящим старшим братом. Он вырос, окреп, утратил детскую пухлость и пытается держаться уверенно, хотя на самом деле он все тот же маленький мальчик, рано потерявший мать и нуждающийся в любви, которой Марьям ему явно недодает.

Но я пришла к Марьям не для того, чтобы говорить об Азиме. Мне нужно задать вопрос, который не дает мне покоя с той минуты, как я ее увидела.

Отец помогает дяде Рамизу со свадьбой, с Джумой осталась Амина, поэтому у нас достаточно времени для разговора, но все же не настолько, чтобы тянуть с вопросом. Лицо у Марьям землистого оттенка, она не притронулась к пряникам, которые я привезла ей из Ставрополя, а это плохой признак, ведь она сладкоежка.

– Что с тобой? – набравшись решимости, спрашиваю я.

Марьям вскидывает на меня глаза, в которых застыло такое выражение, словно она попала в западню и смирилась с ней.

– Ты больна?

Я приготовилась к тому, что Марьям попросит меня не лезть не в свое дело, или скажет, что с ней все в порядке, или переведет разговор на другую тему, но оказалась совершенно не готова к тому, что услышу в ответ.

– Я беременна! Хотя разницы, в общем-то, никакой.

Так вот почему на ней такое просторное платье. Наверное, отец позволил ей пойти сегодня к тете Зулейхе только при условии, что никто не увидит ее живот.

– Какой срок? – выдавливаю я.

– Шестой месяц.

– Но тебе же нельзя! Ты должна была подождать хотя бы год…

– Скажи это своему отцу! – выкрикивает Марьям.

Вскочив, она хватает взвизгнувшую от неожиданности Эльмиру и тащит ее из кухни, на ходу зовя Азима; когда тот отзывается, Марьям велит ему присмотреть за сестрой и возвращается к столу. Я сижу словно оглушенная, устремив взгляд на коврик, на котором только что играла Эльмира, и пытаюсь осознать факт, о котором я могла бы догадаться еще утром.

Марьям снова беременна, и через три месяца ей рожать.

По ее щекам бегут злые слезы. Наверное, она плачет каждый день с тех пор, как узнала. Что же должен чувствовать ее ребенок? Мне нужно хоть что-нибудь сказать, и я говорю:

– Марьям, не переживай. Совсем не обязательно, что это снова повторится.

– Интересно, как бы ты не переживала, если бы тебя с того света вытащили? Знаешь, сколько из меня крови вылилось и сколько в меня потом чужой крови влили? Знаешь, каково это, когда обезболивающее не помогает? Знаешь? Знаешь?! – истерически вскрикивает она.

– Перестань, ты этим навредишь ребенку. Это уже случилось, ты беременна. Теперь тебе остается ждать и молить Аллаха о благополучном разрешении.

Марьям плачет навзрыд, закрыв лицо ладонями. Я забываю все наши прошлые размолвки, и отчужденность, и недопонимание. Подхожу к ней, ласково касаюсь ее руки и увещеваю:

– У нас хорошее родильное отделение. Тебе ведь помогли тогда, помогут снова. Ты родишь мальчика. Ты ведь еще поэтому переживаешь, да? Боишься, что снова будет девочка?

Марьям убирает ладони от заплаканного лица и восклицает:

– Мне все равно, кто там в животе. Ты не понимаешь, Киштама! Ты разве забыла?

Нет, я не забыла. Мой взгляд падает на отрывной календарь. Но смотрю я не на число, а на год. 1996-й. Високосный.

По моей спине пробегает холодок.

– Марьям, ты же не думаешь всерьез…

– Да я только об этом и думаю! Твой отец, судя по всему, не сильно расстроится, когда его третья жена отправится к первым двум. Знаешь, что Исмаил сказал, когда я в тот день вернулась из женской консультации? «Надеюсь, на этот раз будет сын!» – Марьям кусает губы в бессильном гневе. – Ты права – ждать осталось недолго. До двадцатого апреля, плюс-минус несколько дней.

Помолчав, она добавляет странно спокойным голосом, как человек, принявший важное решение и не собирающийся его менять:

– Не планируй на это время ничего важного, Киштама. Я хочу, чтобы ты приехала на мои похороны. И чтобы ты забрала себе Эльмиру. И нового ребенка, если он выживет.

– Но отец никогда не отдаст… – машинально возражаю я, а потом, осознав смысл ее слов, восклицаю: – Ты что такое говоришь, Марьям?!

– Пообещай, Киштама.

Мы смотрим друг другу в глаза, и в этот момент между нами пробегает нечто, что мгновенно связывает нас крепче любых уз. Я ощущаю странное спокойствие и предопределение.

Вероятно, Марьям понимает, что я исполню ее просьбу – во всяком случае, первую ее часть, ведь отец действительно не отдаст мне детей, даже если я попрошу его об этом, а я не уверена, что готова взять на себя такую ответственность.

– Хорошо, с этим вопросом закончили, – произносит она чуть ли не деловитым тоном.

– А разве остались еще? – пытаюсь пошутить я, хотя нам сейчас не до шуток.

– Остались. Например, вопрос о твоем предательстве.

– Предательстве?

– Ты продала меня отцу в обмен на помолвку с Арсеном. Скажешь, нет?

Я вспыхиваю от чувства вины. Марьям права, именно так и называется то, что я тогда сделала, хотя я, чтобы успокоить свою совесть, все это время пыталась убедить себя, что действовала из лучших побуждений. Тогда как на самом деле пыталась найти оправдание поступку, которому ничто не может послужить оправданием, когда речь идет о дружбе.

– Прости, Марьям. Я должна была отказаться, когда отец предложил ту… – я запинаюсь, – ту сделку. Тем более от моего согласия ничего не зависело. Он знал, что ты подчинишься своему отцу, и использовал нас обеих. Получив тебя в качестве жены, он отказался от обещания выдать меня за Арсена. Только вмешательство хазрата Нуцала привело к помолвке. Но когда с Арсеном случилась беда, отец и тогда меня не поддержал. Если бы я не сбежала, то сейчас была бы женой Гаджи Закировича.

– Знала бы ты, как я ненавидела тебя все это время. Мы ведь подруги, думала я в те черные дни перед никахом, зачем она так поступила? Да, от