для нас самих. Конечно, не думает. Люди всегда смотрят на спасение только со своей стороны. Им достаточно увидеть, что что-то помогает, и уже в следующий миг они готовы назвать это лекарством. А что будет потом с эридами, сколько нас снова начнут ловить, сколько вскроют, сколько сломают ради новой надежды, для них всегда оказывается уже второй мыслью, если вообще оказывается.

— Значит, вот к чему вы пришли, — произношу я жестче. — Решили, что можно спасти людей за счет имфириона эридов, и даже не задумываетесь, во что это выльется для нас самих. Стоит людям узнать, что это помогает, и все повторится. Снова начнется охота. Снова нас будут ловить, резать, держать в подвалах, вытаскивать из нас все, что только можно вытащить, лишь бы продлить чью-то жизнь еще на несколько дней. Вы называете это лечением, а я слишком хорошо знаю, во что человеческая жадность превращает любую крошку надежды. Так уже было. И кончилось это кровью, клетками и лживой легендой, в которую люди вцепились как в благословение.

Рогнар смотрит на меня внимательнее.

— Легендой, — повторяет он тихо. — И ты говоришь это так, будто знаешь наверняка. Почему ты так убеждена, что слеза эриды — неправда?

В комнате сразу становится еще тише, и даже Гарет перестает кашлять. Лейна переводит взгляд с него на меня, а я стою, ощущая, как в груди вдруг тяжелеет совсем другой груз, старый, давно вросший.

И закрываю глаза.

На миг мне кажется, что я снова стою на площади Веларрона, перед ревущей толпой, с мечом над головой Эзара и с рукой Дариана на поясе. Слышу его ласковый голос у самого уха, когда он велел мне красиво и убедительно солгать, так, чтобы люди поверили в его воскрешение. Слышу свой собственный голос, когда произнесла эту проклятую фразу про слезу, коснувшуюся губ мертвого короля. Тогда я еще надеялась, что люди услышат нелепую сказку и рассмеются, а они вцепились в нее, как голодные в кусок хлеба. Именно в тот день я сама дала им это чудо. Сама позволила лжи стать легендой. Сама открыла дверь, за которой потом началась охота.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как горло сжимается от одного воспоминания.

— Потому что все это началось с меня…

Глава 18

Каин

Зачем Мирель тело Эзара?

Когда я вытаскивал его из озера, я даже не думал об этом. Главной была Селина, но теперь и она в руках Верховной эриды, и я не могу даже до конца вообразить, что именно она собирается с ними сделать.

Адарис ходит из угла в угол так резко и часто, что солома шуршит под его сапогами без остановки. В тесной клетке он начинает напоминать зверя, запертого в слишком маленьком загоне, и я вижу, что думает он сейчас уже не об Эзаре. Он думает об Эларии.

А я не могу поверить, что Велла предала меня.

Дверь в конце конюшни скрипит, тяжело открываясь, заставляя людей в клетках затихнуть. Внутрь заходит Кард, а за ним следуют Лир и Тарен, тащащие волоком молодого мужчину. Он упирается всем телом, цепляя сапогами грязный пол, хватает Лира за рукав, потом пытается вырваться из хватки Тарена. Лицо у него бледное, губы разбиты, на виске темнеет свежая кровь, а глаза мечутся по клеткам так, будто он до последнего надеется увидеть здесь кого-то, кто сейчас встанет и остановит это. На нем простой дорожный плащ, покрытый снегом и грязью, и по этой одежде сразу видно, что его схватили недавно, где-то на дороге или у самого леса.

— Пожалуйста, — хрипит он, снова дергаясь в руках эридов. — Я ничего не сделал. Я просто шел к заставе, слышите? Я не солдат, не охотник, я даже оружия с собой не ношу. Клянусь, я ничего не знаю ни о ваших тропах, ни о вашем городе. Отпустите меня, и я никому не скажу, что видел.

Кард даже не смотрит на него, идя рядом с таким ленивым спокойствием, словно ведет не человека, а мешок с зерном, который слишком громко шуршит. Лир держит пленника за плечо, стараясь не встречаться с ним взглядом. Тарен сжимает его вторую руку так уверенно, что любое новое движение мужчины сразу вязнет в этой хватке.

— Все так говорят, — произносит Кард, останавливаясь у пустой клетки, где еще недавно сидел Лем. — У всех кто-то дома, все шли мимо, все ничего не видели, все никогда в жизни не держали в руках оружия.

— Я правда шел мимо, — мужчина срывается на крик, хватаясь за косяк клетки, когда Тарен открывает дверцу. — Я заблудился. Я видел огни и подумал, что это деревня, человеческая деревня. За что вы так со мной? За что?

Кард резко разворачивает пленника к себе, удерживая его за ворот плаща.

— Вот оно, — ласково протягивает он, рассматривая его перекошенное от ужаса лицо. — Любимое человеческое слово. За что. Вы всегда задаете один и тот же вопрос, едва оказываетесь по другую сторону решетки. За что меня. За что мою семью. За что мой дом. За что моя жизнь вдруг перестала принадлежать мне. И всякий раз смотрите так, будто мир обязан выдать вам понятное объяснение перед тем, как причинить боль. Люди удивительно наивный вид.

Мужчина дергается, пытаясь оттолкнуть его, но Кард только сильнее сжимает ворот, заставляя его подняться на носки. В конюшне становится так тихо, что я слышу, как у Адариса за моей спиной меняется дыхание. Он стоит неподвижно, сжав руки в кулаки, и в каждом его движении чувствуется сдерживаемое желание сломать Карду шею прямо через решетку.

— Вы чудовища, — Рик наконец срывается, ударяя кулаком по прутьям своей клетки. — Слышишь меня, белая тварь? Чудовища. Вы держите нас тут, как скот!

Кард медленно поворачивает голову к нему.

— Скот обычно меньше разговаривает.

Рик оскаливается, но Йорн хватает его за рукав из соседней клетки.

— Не надо, — шепчет он испуганно. — Рик, ради Всевышнего, не надо.

— Пусть говорит. — Кард толкает мужчину в клетку, так что тот падает на пол и делает шаг к клетке Рика, проводя пальцами по прутьям. — Мне нравится, когда люди вспоминают о достоинстве после того, как теряют возможность что-то с ним сделать. В этом есть особая красота.

Йорн замирает. По его лицу видно, как слова рвутся наружу, уже готовые сойти с