за руки, рывком тянут наружу. На миг клетки вокруг оживают, люди подаются вперед, наблюдая за нами.

— Куда это его? Эй! — раздается голос Адариса за моей спиной.

Никто не отвечает. Я только слышу, как позади лязгает замок — Кард захлопывает решетку, и Адарис замолкает.

Снаружи морозный воздух тут же касается лица, как пощечина. Тарен толкает меня вперед, выводя из сырости и прелого сена в серый свет Луциора.

— Не дергайся, король. Верховная ждет. А она не любит, когда ее заставляют ждать.

•✦•

— Ты, значит, боишься запачкать свою белоснежную одежду и потому сама не спускаешься в клетки, где держишь людей, как скот?

Мирель стоит по другую сторону тяжелого стола, заваленного картами, свитками и какими-то деревянными метками, и, подняв на меня глаза, даже не делает вид, что мои слова ее задевают. Ее взгляд скользит по моему лицу, оценивая, сколько в моем сарказме злости, а сколько усталости.

— Неделя, проведенная в клетке, как я вижу, не слишком повредила твоему языку, — произносит она спокойно.

Верховная отходит от стола и делает несколько шагов ко мне.

— К тому же ты ошибаешься, — продолжает она. — Я прекрасно знаю каждого человека, который находится в тех клетках и видела их лично. В отличие от многих человеческих правителей, я предпочитаю знать, чем именно владею.

— Забавно слышать слово «владею» в разговоре о людях.

— Не более забавно, чем слово «король», — отвечает она без паузы, не давая мне даже насладиться уколом. — Особенно если учесть, сколько людей умирают, чтобы кто-то один носил корону, сидел выше остальных и называл свою волю законом. Так что не будем делать вид, будто твой мир держится на милосердии, а мой на жестокости. Но я позвала тебя не для того, чтобы обсуждать мораль. И уж точно не для того, чтобы слушать твой сарказм.

— Где она? — спрашиваю я, делая шаг к ней. — Что ты сделала с Селиной?

Мирель впервые за все это время едва заметно улыбается.

— Похоже, ты действительно сильно к ней привязан, — произносит она, складывая руки перед собой. — И даже не пытаешься это скрыть. Удивительная роскошь для короля. Обычно ваши чувства прячут за гербами, браками, договорами, кольцами на пальцах. А ты стоишь передо мной весь насквозь открытый. Достаточно произнести ее имя, и твой имфирион меняется так ярко, будто я опускаю руку в огонь.

— Я задал вопрос.

— Ты рисковал жизнью, чтобы достать ее мертвое тело со дна озера, — продолжает Мирель, словно я ничего не сказал. — Прорубил лед, нырял в воду, где любой разумный человек умер бы уже на второй попытке. Скажи, она действительно стоит этого?

— Да. Стоит. — отвечаю без раздумий. — Я готов на все ради нее, но тебе этого не понять, — добавляю уже холоднее. — У тебя ведь нет сердца.

— Очень странно слышать слова о сердце именно от тебя, — произносит Мирель, подходя ближе, так что я вижу серебристые прожилки у нее на шее. — Ведь, как ни странно, Селине это совсем не помешало. Не помешало полюбить человека. Посмотри, к чему привели ее чувства к тебе. Она мертва. А ты здесь. Живой.

— Только из-за твоей сделки с Веллой.

Мирель едва заметно приподнимает бровь.

— Не делай вид, что все это произошло само собой, — продолжаю я. — Ты знала, что я полезу за Селиной. Знала, что я достану ее тело. И знала, что если пообещаешь отпустить ее брата, она приведет тебе человека, который сможет нырнуть в это озеро. Меня.

— Сообразительный, — говорит она, признавая очевидный факт. — И тем не менее ты нырнул в озеро, нашел тело Эзара Дарра и вытащил его на поверхность. Все именно так, как и было нужно.

— Зачем он тебе?

— Это тебя не должно волновать. Лучше подумай о своей Селине и кстати о ней. Скажи мне одну вещь, король, — произносит она, внимательно наблюдая за моим лицом. — На что ты готов пойти, чтобы твоя эрида снова стояла рядом с тобой?

Я не сразу понимаю, что именно слышу, и потому несколько мгновений просто смотрю на нее.

— Что ты сказала.

Мирель склоняет голову, будто ей даже любопытно, какая часть услышанного ранит меня сильнее, сама возможность или то, что она произносит это с такой простотой.

— Ты верно понял, — произносит она. — Здесь. В мире живых.

У меня сбивается дыхание. Я ненавижу себя за это, потому что знаю, Мирель видит все. То, как у меня меняется лицо, как уходит из него прежняя жесткость, как вместо злости проступает нечто детское в своей оголенности. И все равно я не могу удержать этот удар. Перед глазами слишком ясно вспыхивает невозможное: Селина стоит рядом, дышит, смотрит, живая до боли, что мне хочется вцепиться в край стола, чтобы не выдать больше, чем уже выдал.

— Не смей, — говорю я тише, чем надо, и сам слышу, что это звучит больше не как угроза, а жалкая просьба. Я выпрямляюсь, заставляя голос снова стать моим. — Не смей бросать такие слова, если тебе нечем их подтвердить.

— А ты думаешь, я позвала тебя сюда ради забавы? Если бы я хотела унизить тебя, я сделала бы это гораздо проще. Но я спрашиваю иначе. На что ты готов пойти, чтобы Селина снова дышала, смотрела на тебя, говорила с тобой и стояла здесь, в мире живых.

— Ты можешь вернуть ее? — спрашиваю я прямо, уже не тратя силы на осторожность, потому что после таких слов осторожность выглядит жалко, а я и без того слишком многое ей показал за эти несколько мгновений.

— Могу, — отвечает она. — Но не так просто, как ты, наверное, думаешь.

Проклятие, я вообще не думал о том, что это возможно. Я вообще до сих пор не могу до конца принять, что сам каким-то образом вернулся в тело, которое не изменилось за год. Но Селина… Селина лежала на дне озера, ледяная, промерзшая. И потому сейчас слова Мирель не укладываются в голове, и я прикладываю усилие, чтобы не броситься к ней с вопросами, не схватить ее за плечи, не вытрясти все до последнего слова.

Я сжимаю зубы так сильно, что в висках начинает стучать.

— Тогда почему ты думаешь, что это вообще возможно с ней?