Эзар делает еще один шаг, и туман за его спиной медленно закручивается, обвивая края плаща.

— Раньше ты бы не задумывалась. Илиар напал первым, преследовал тебя, угрожал, пытался убить. Ты обезвредила его, получила преимущество и теперь держишь его жизнь, или то, что осталось от нее, у себя в руках. Раньше ты завершила бы удар, прежде чем он успел бы снова открыть рот.

— Опять хочешь напомнить мне о слабости? — я криво усмехаюсь, хотя пальцы на древке сжимаются до боли. — О том, что я очеловечилась, испортилась, стала слишком мягкой и потеряла форму, которую ты так старательно из меня выковывал? Можешь сберечь слова. Я уже слышала эту речь в разных видах.

— Никаких лекций, Селина. Ты ведь сама это чувствуешь. В тебе сейчас горит жалость, хотя перед тобой тот, кто желает тебе боли. Бесполезное чувство. Чужое чувство. Оно мешает руке сделать то, что разум уже понял. Пора вернуться, Селина. Убей его, и все станет как прежде.

Илиар хрипло смеется под острием.

— Слышишь? — выдыхает он, дергая губами. — Даже он знает, кто ты. Давай, Селина. Докажи, что не зря была его лучшей палачкой. Или тебе теперь нужно разрешение твоего мертвого короля, чтобы поднять руку?

Я резко опускаю взгляд на него, и на мгновение мир сужается до его перекошенного лица, до грязи на щеке, до фиолетового блеска в глазах. Тело помнит, как легко закончить движение, как просто перенести вес вперед, надавить сильнее, заставить замолчать.

И именно поэтому я не двигаюсь.

— Нет, — произношу я тихо.

Эзар прищуривается.

— Нет?

Я убираю копье с шеи Илиара, потом поднимаю его перед собой и ломаю о колено.

— Я больше не исполняю приказы. Ни твои. Ни чьи-то еще.

Я бросаю обломки к ногам Эзара, разворачиваюсь и иду к тропе. Жду, что Илиар сейчас поднимется и доведёт начатое до конца. Слышу, как он встает с земли, улавливаю это движение за спиной, но дальше шагов не следует.

— Не смей, — твердо приказывает Эзар.

Слышу, как Илиар застывает за спиной, сдерживая движение, уже почти сорвавшееся в погоню, и даже не удивляюсь. Эзар и при жизни защищал меня от остальных, но в этом всегда было слишком мало заботы и слишком много расчета. Илиар что-то сипло выдыхает, потом раздается глухой удар, и этот звук еще несколько мгновений тянется в тумане, пока я иду вперед, не позволяя себе обернуться.

Шаги Эзара слышатся спустя несколько мгновений.

Он догоняет меня спокойно, а я сжимаю пальцы на краю плаща, стирая с кожи грязь, и смотрю туда, где тропа уходит между деревьями. Я так устала, что даже злиться уже не могу. Вся ярость, вспыхнувшая во мне минуту назад, сгорела слишком быстро, оставив после себя пустое место под ребрами, и мне хочется сесть прямо здесь, на мокрую землю, закрыть глаза и больше не слышать ни его голоса, ни хриплого дыхания Илиара, ни собственного сердца, которое теперь умеет болеть, наверстывая все годы тишины.

Эзар идет рядом, и от этого мне одновременно легче и противно, потому что даже теперь какая-то старая, упрямая часть меня все еще узнает в нем того, кто когда-то вел меня через страх, правила, тренировки и голод.

Он не отец. Я не могу назвать его так даже в мыслях. Но Эзар взял меня на воспитание, когда не стало родителей. И, возможно, именно поэтому я все еще продолжаю позволять ему идти рядом со мной.

— Ты как-то сказал одну вещь, — начинаю я, не глядя на него. — Что я вижу только тех, кто приходит ко мне. Ты сказал, что моя… нить настроена на кого-то одного, и что поэтому я не вижу остальных, если они сами не приходят. Ты говорил о каком-то слиянии. Что это?

На секунду мне кажется, что Эзар промолчит.

Разочарованный моим поступком, он вполне может решить, что отвечать мне больше не обязан, что я сама выбрала идти против него и теперь должна разбираться с этой Гранью одна. Краем глаза вижу, как Эзар уводит взгляд куда-то вдаль, будто видит перед собой не туманный лес, а совсем другое место и другое время.

— Это обряд, Селина, — задумчиво отвечает он. — Старый, обязательный обряд, который проводили между человеком и эридой, без которого ни один наследник Веларрона не мог занять трон. Его совершали перед коронацией, закрепляя связь между будущим правителем и той, кто должна была стать его хладницей.

Я хмурюсь, замедляя шаг.

— И что этот обряд дает?

— Закрепление связи, — отвечает он, не сразу поворачивая ко мне голову. — После обряда эрида переставала быть свободным существом в том смысле, в каком была раньше. Ее восприятие менялось, сужаясь вокруг одного человека. Она переставала ощущать других людей так, как раньше, и могла принимать имфирион только от своего гос…

Он на секунду замолкает и замечаю, как уголок его рта едва дергается.

— … человека, — заканчивает он спокойнее.

Я хмурюсь.

— У меня не было никакого обряда. Ни с кем. Я вообще никого не чувствую, — добавляю, качнув головой. — Ни людей, ни эридов, ни… даже его.

Имя я не произношу, но Эзар понимает и так.

— А как вообще ощущается эта связь? Та самая нить, о которой ты говоришь. Как ее чувствуют?

— Не знаю, Селина. Я ни с кем не сливался. Я могу лишь пересказать то, что говорили другие. Для кого-то это было притяжение, тянущее в нужную сторону. Для кого-то это ощущалось, как уверенность, что человек находится там, за стеной, за дверью, за лесом, и стоит только закрыть глаза, чтобы понять направление. А кто-то ничего не чувствовал, кроме утраты прежнего восприятия. Такие эриды просто переставали ощущать остальных и понимали, что весь мир сузился до одного источника.

Я некоторое время молчу, обдумывая его слова.

— То есть… — произношу медленно, пытаясь сформулировать мысль, — эта связь работает как притяжение? Душа тянется к душе?

Эзар несколько секунд наблюдает за мной, потом качает головой.

— Не только. Слияние — это притяжение не только душ, Селина. Это притяжение тел и крови тоже. Именно поэтому в обряде используют три печати. Печать души, печать крови… и печать тела. Каждая из них закрепляет связь глубже предыдущей.

— Печати? — переспрашиваю, не до конца понимая.

— Я сам никогда не видел