Старая шутка, произнесённая в новом, чужом для него мире (а может теперь и для неё?), прозвучала как самый желанный аккорд.

Маша, всё ещё не веря, кивнула и, наконец, дрожащей рукой вставила ключ в замок. Щелчок прозвучал на удивление громко.

Дверь в бабушкин дом открылась.

Но на этот раз Маша переступала порог без сомнений и страха. Ведь она была не одна.

Эпилог

Огонь в камине плясал необычными, причудливыми языками пламени — синими, зелёными, с искорками, напоминавшими звёздную пыль. Маша сидела на уютном диване, укутавшись в мягкий плед, сотканный, как уверяла Хана, из облаков Тенистых болот.

В её руках согревала чашка с чаем. Напиток был тёмно-янтарного цвета, пах мёдом, древесной смолой и чем-то неуловимо волшебным — травами, собранными в Плачущей Чаще, которая теперь казалась не такой уж страшной.

Хана знала толк во всём, что касалось еды и напитков, и перед отъездом в этот уютный, спрятанный от чужих глаз дом, Маша закупилась у неё по полной. Дорога сюда была неблизкой.

Ленивое созерцание огня прервал звук открывающейся входной двери, а следом — стремительный топот маленьких ног. По коридору пронёсся ураган по имени Элиан. Маша мысленно называла его просто Лёшей, когда хотелось чего-то простого и «земного». Он влетел в гостиную, запрыгнул на диван, обвил её шею цепкими ручками и звонко чмокнул в щёку.

— Мама, мама! Мы с папой шалаш строили! На самом берегу пруда! Из веток и светящихся лиан!

Глаза ребёнка сияли, как две маленькие звезды Ульгаррата, вобравшие в себя всю его бесконечную энергию и любопытство.

Вслед за ним в гостиную вошёл Кассиан. Её любимый. Бесконечно родной и такой близкий, несмотря на все шрамы — и видимые на коже, и невидимые в душе.

Он поймал её взгляд, и в его карих глазах, которые с годами стали мягче, но не потеряли своей глубины, вспыхнула та самая, доступная только ей, тёплая улыбка. Он сел на диван с другой стороны от сына, и его большая, привычная к работе с оружием, но сейчас невероятно нежная рука легла на её заметно округлившийся живот.

Маша ответила ему довольной улыбкой, полной такого спокойного, глубокого счастья, о котором она когда-то и мечтать не смела. Она наблюдала, как его пальцы осторожно поглаживают её, будто разговаривая с тем, кто ещё не появился на свет, обещая защиту и любовь.

Элиан, почуяв, что внимание взрослых сосредоточено не только на нём, громко вскрикнул, привлекая внимание к себе:

— Пап, а когда мы поедем к бабушке Морган? Хочу в кафе к тёте Хане! И на «Кошмаре» прокатиться!

Кассиан рассмеялся, этот смех был лёгким и беззаботным, каким он бывал всё чаще в этих стенах.

— Как только у тебя появится сестрёнка и мама окрепнет, — сказал он, подмигивая Маше. — Сразу же поедем. В гости к бабушке и дедушке. И, конечно же, к Хане. Она уже, наверное, новые ядовито-сладкие пирожные для тебя придумала.

— Да! — воскликнул Элиан и тут же сделал серьёзное лицо. — Но только… чтобы без сюрпризов. В прошлый раз от её «весёлого лимонада» у меня хвост три дня чесался. Хотя хвоста у меня то и нет.

Маша не смогла сдержать улыбки.

— А теперь, мой неугомонный исследователь, — сказала она, гладя его по мягким волосам. — Беги чистить зубы. Потом мы с папой расскажем тебе одну историю. Про то, как одна очень храбрая, но слегка проблемная девочка впервые попала в Ульгаррат и натворила там дел.

— Ура! — Элиан, для которого эти истории были волшебнее даже реальности, что окружала их тут, сорвался с дивана и помчался в ванную, оставив за собой шлейф восторга.

Как только его шаги затихли, Кассиан воспользовался моментом. Он наклонился и поцеловал Машу в губы. Медленно, глубоко, без спешки. В этом поцелуе, как и в каждом их поцелуе после всего пережитого, было всё. Вся любовь, которую они едва не похоронили под обломками миров. Всё отчаяние тех месяцев, когда он искал её в лабиринтах реальностей, а она думала, что сошла с ума. Вся горечь потерь и радость обретений. И тихое, пронзительное счастье «здесь и сейчас», которое они выстрадали и заслужили.

Она ответила ему с той же нежностью и силой, а потом он притянул её к себе в объятия, стараясь не сдавливать живот. Прижался щекой к её волосам и прошептал на ухо голосом, в котором снова зазвучали отголоски старого, язвительного тона:

— Знаешь, ассистентка, если бы мне тогда, в нашей заваленной хламом конторе, сказали, что я буду вот так вот сидеть у камина, слушая, как наш сын пытается почистить зубы магической пастой и требуя историй про пожирателей душ перед сном… я бы, наверное, отправил этого предсказателя прямиком в Лес Шепчущих Костей. Без карты.

Маша заливисто рассмеялась, прижимаясь к его груди, и поняла, как же она счастлива. До самых кончиков пальцев, до каждой клеточки. Счастье это было не громким и не парадным. Оно было тихим, как треск дров в камине, тёплым, как чашка в руках, и прочным, как камень их дома. Оно было в этом смехе, в этом объятии, в ожидании нового чуда под сердцем и в топоте маленьких ног по коридору.

Она нашла своё место. Не в идеальном мире, не в простой и безопасной жизни, о которой когда-то мечтала. А там, где оказался он. Своё место оказалось не точкой на карте, а человеком. И его можно было найти даже в другом мире, в самой гуще кошмара и магии, если этот человек — твой.

Если ваши души, искалеченные и сильные, узнают друг друга даже сквозь толщу реальностей, сквозь боль и забвение. И тогда, собрав осколки своих прежних жизней, вы строите из них новый мир. Не идеальный. Но свой. Единственно возможный. И бесконечно дорогой.

— Я счастлива, — тихо сказала она, не открывая глаз, просто вкладывая эти слова ему в грудь, чтобы они навсегда остались там, рядом с его сердцем.

Кассиан ничего не ответил. Просто крепче обнял её. И этого было достаточно. Больше, чем все слова во всех мирах. Потому что в его объятиях было её место. Её мир. Её сказка со счастливым концом, которая только начиналась.