низким, спокойным, как глубоководное течение. — Вы нас очень напугали. И... очень обрадовали. Не пытайтесь говорить. Не пытайтесь двигаться. Сейчас это невозможно.

Он взял её запястье, проверяя пульс, его пальцы были прохладными и точными.

— Вы в НИИ неврологии. Вы попали к нам чуть больше полугода назад, — продолжал врач, присаживаясь на стул рядом. — В тяжёлом состоянии, без сознания. Остановка сердца на фоне острого стресса, как мы предполагаем. На улице вас нашли. Мы... почти не надеялись. — Он сделал паузу, глядя на монитор. — Но сердце забилось снова. Мозговая активность вернулась. А теперь и сознание. Это редкая удача. Феноменальная.

Он сел на табурет рядом, сложив руки на коленях.

— То, что вы не можете двигаться и говорить — временно. Это следствие длительной комы, атрофии нервных путей, если говорить упрощенно. Никаких необратимых повреждений спинного мозга или двигательных центров мы не обнаружили. Вам потребуется совсем немного времени, чтобы прийти в себя. Короткая реабилитация. Но ходить и говорить вы будете. Я вам это обещаю, как врач.

Маша слушала, и его слова падали в пустоту её сознания, как камни в колодец. Ничего не отзывалось. Только белый шум и смутное, давящее чувство потери чего-то... огромного.

— Самое сложное позади, — сказал врач, Нестеров, видимо. — Вам нужно просто время и покой. Ваш организм совершил невозможное. Фактически, вас вернули с того света.

С того света.

Слово «свет» сработало как спусковой крючок.

СВЕТ.

Ослепительная, всепоглощающая белизна, вырывающаяся из её собственной груди. Рёв, заглушающий всё. И... боль. Острая, раздирающая, в спину.

И за ней, прорываясь сквозь плотину беспамятства, хлынула волна. Не связные воспоминания — обломки. Осколки зеркала, каждый — острый и ясный.

Бабушкин дом. Пахнет пылью и смолой. Дневник на чёрдаке. «Отдай дочь своей дочери».

Зеркало-портал. Холод. Чужой воздух, пахнущий озоном и тлением.

Улицы Ульгаррата. Багровое небо. Существа с клыками и крыльями. Рыжая лисичка с хитрющими глазами. «Договорились, птенчик?»

Агентство «Анемона». Хаос. И он... вечно недовольный, в помятой футболке. «Ты что наделала?! Это была моя система!»

Поместье. Мальчик с испуганными глазами. Тень с рогами. Ледяной шёпот из стен.

Катакомбы. Чёрная слизь. Одержимые. Его кровь на её руке. И кулон, извергающий очищающий ад.

Бал. Бордовое платье, обжигающее прикосновение его рук в танце. «Ты выглядишь так, что у любого перехватит дыхание».

Подземная башня. Коконы. Синие, пульсирующие, с застывшими в ужасе лицами. Его родители...

Лорд Ван Холт. Каменная улыбка. Пустота, бьющаяся, как чёрное сердце мира.

И... он. Кассиан. Его руки, держащие её. Его глаза, полные ярости и боли. Последний шёпот, пробивающийся сквозь рёв света:

«Я люблю тебя... Останься...»

Нет. НЕТ.

Маша скосила глаза, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц, к окну. За стеклом, в сером свете зимнего дня, высились знакомые, до тошноты знакомые крыши Петербурга. Никаких обсидиановых небоскрёбов. Никаких летающих экипажей. Обычная, серая, безнадёжно реальная городская застройка.

Удар был физическим. Воздух вырвался из лёгких с тихим стоном. В ушах зазвенела та самая, оглушительная тишина из её «воспоминаний».

Сон.

Всё. ВСЁ это было... сном? Галлюцинацией умирающего мозга, запертого в коме на полгода? Эпической, жестокой, безумно подробной фантазией, которую её сознание сплело, чтобы сбежать от боли, одиночества, от мысли о бабушкиной смерти?

Бабушка... умерла по-настоящему. От сердечного приступа. Не от договора с демонами. Просто... умерла. И её мозг, не справляясь, выдумал целую вселенную. Выдумал опасности. Выдумал друзей. Выдумал... его.

Кассиана не существует.

Мысль впилась в сознание, как лезвие, и провернулась. Слезы, горячие и беззвучные, хлынули из её глаз, потекли по вискам, впитываясь в подушку. Она не могла даже всхлипнуть. Только смотреть в потолок и плакать, пока внутри всё превращалось в холодный, безжизненный пепел.

Доктор Нестеров забеспокоился, заговорил тихими, успокаивающими словами, что это нормально, эмоциональная лабильность, последствие стресса для мозга. Он вытер ей слёзы салфеткой, но они текли снова и снова.

Он не понимал. Он видел спасённую пациентку. Он не видел, как у неё на глазах умирал целый мир. Как исчезали улицы, по которым она бежала от теней. Как таяло тепло кафе Ханы. Как рассыпался в прах хитрый, многослойный план Кэлена.

Как стиралось с лица земли самое главное. Его лицо. С карими, вечно недовольными, а потом такими... беззащитными глазами. Его голос — язвительный, командный, нежный. Его руки, которые держали её на краю пропасти и на утренней кухне. Его смех. Его запах — дым, озон и просто... он.

«Я люблю тебя...»

Выдуманные слова. Обращённые к выдуманной героине в выдуманном аду. Они не имели веса. Не имели права причинять такую боль, такую вселенскую, утробную тошноту одиночества.

Врач что-то говорил о плане реабилитации, о массаже, о стимуляции. Маша не слышала. Она плыла в этом холодном, белом, безликом пространстве, и единственной реальностью была пустота внутри. Пустота, где ещё минуту назад билось сердце целого мира. Где жил человек, который стал для неё... всем.

Лучше бы я не просыпалась.

Мысль была тихой, ясной и беспощадной.

Лучше бы тот свет в выдуманной башне действительно всё испепелил. Чем проснуться тут. В мире, где его никогда не было.

Она закрыла глаза, пытаясь вызвать его образ, удержать его, пока «сон» не развеялся окончательно. Но черты расплывались, как дым. Оставалось только чувство — острое, ноющее, невыносимое чувство потери. И тихий, бесконечный вопль в глубине парализованного тела, которому так и не суждено стать криком.

Глава 46

Маша встала на ноги с той феноменальной скоростью, о которой говорил доктор Нестеров. Голос вернулся — тихий, немного хриплый, но всё же вернулся. Однако она им почти не пользовалась. Слова казались ей слишком грубыми, слишком земными инструментами, чтобы выразить то, что бушевало внутри.

Бред? Или воспоминания? Она уже боялась думать.

Как только пальцы обрели хоть какую-то послушность, она попросила принести стопку тетрадей в клетку и коробку шариковых ручек. И погрузилась в спасительный, безумный труд.

Она писала. Хаотично, лихорадочно, сбивчиво.

Записывала всё: запах смолы и пыли на чердаке, шершавость кожи бабушкиного дневника, вкус дурманящих вафель от Ханы — сладкий, ментоловый, терпкий.

Выводила дрожащими буквами диалоги: язвительные реплики Кассиана, хихиканье лисички, леденящий шёпот теней. Рисовала схемы переулков Ульгаррата, пыталась изобразить очертания «Кошмара», лицо Лорда Ван Холта с его каменной улыбкой.

Получался не связный рассказ, а сейсмическая карта её души — обрывки, вспышки, острые осколки пережитого. Логика и хронология трещали по швам, но она не могла остановиться. Она боялась, что этот сон, как и все сны до этого, сотрётся.

Что расплывчатыми станут не только улицы чужого города, но