и его глаза. Его голос. Его руки. И тогда она потеряет его окончательно — не в битве с Пустотой, а в равнодушных извилинах собственного мозга.

Остановилась она лишь на его словах. На последних.

«Я люблю тебя. Останься».

Эти строчки заполнили целую страницу, выведенные снова и снова, пока чернила не стали сбиваться в синюю кляксу от слёз.

Как же жестока судьба. Как несправедлива жизнь.

Сначала — бабушка. Её Сказочница, её весь мир. Потом — он. Выдуманный, плод больной фантазии, идеальный в своём несовершенстве мужчина. И потерять его было в миллион раз хуже смерти.

Потому что смерть — это финал. А это — бесконечное падение в осознание, что всё, что ты любила, ради чего боролась и готова была умереть, было лишь химическим бунтом нейронов. Его лицо уже тускнело в памяти, расплывалось, как фотография в воде. От этого становилось физически больно.

Она рвалась из клиники со скоростью света. Единственная цель, маячившая в тумане её отчаяния, — бабушкин дом.

На что надеялась? Маша сама не знала.

Всё было слишком фантастично, слишком похоже на клинический бред. Но она должна была проверить. Ведь хуже, чем сейчас, уже быть не могло. Дно было достигнуто.

В день выписки она села в такси и молча смотрела, как городской пейзаж сменяется лесными дорогами. За окном буйствовало лето, зелень кричала о жизни. Внутри у Маши был немой, чёрный мрак. И только где-то на самом дне, глубоко-глубоко, тлела та самая хрупкая, глупая, неистребимая надежда. Она вела её сюда.

И вот она стоит. Перед знакомой, почерневшей от времени дверью деревянного домика. Ключ, холодный и неловкий, торчит в её дрожащей руке. Его она вынула из глупого садового гнома с отбитым колпаком — тайник, известный только ей и бабушке.

Она стоит и не может войти. Страх парализует хуже комы. Войти — значит сделать последний шаг. Увидеть обычную пыльную пустоту. Убедиться, что чердак — просто чердак, зеркало — просто зеркало, а портал в иной мир — лишь вымысел умирающего сознания.

Это убьёт последний огонёк надежды. Навсегда.

Её рука трясётся так, что ключ звякает о металлическую пластину. Сердце колотится, выпрыгнуть хочет. Слёзы текут по щекам сами, горячие и солёные, смешиваясь с запахом хвои и влажной земли. Она не думала, что будет так больно. Так невыносимо страшно.

Ей нечем дышать от ужаса перед той пустотой, что может ждать её за дверью. Не в силах пересилить себя, она отступает.

И тут её спина упирается во что-то. Не в столб. Во что-то тёплое. Твёрдое. Живое.

Чьё-то дыхание касается её затылка. Громкое, неровное, почти такое же отчаянное, как её собственное.

Маша цепенеет. Дикая, безумная мысль, которую она даже боялась сформулировать, пронзает сознание, как молния.

Но прежде чем она успевает её осмыслить или обернуться, крепкие руки хватают её за плечи. Сильно. Почти болезненно, но не переходя ту грань, за которой начинается настоящая боль. Её резко разворачивают.

И она видит.

Кассиан.

Но это был он и не он. Тот же резкий, волевой подбородок, те же карие глаза, в которых плескалась буря. Но теперь эти глаза были впавшими, с синевой под ними. Лицо — осунувшимся, бледным, с резче проступившими скулами. Щеки покрывала колючая, тёмная щетина. Он выглядел измождённым, вымотанным до предела, словно прошёл через ад — не метафорический, а самый что ни на есть настоящий.

Он смотрел на неё. Широко. Не веря. Будто видел призрак, вышедший из самого страшного и самого сладкого сна. Он просто застыл, и в его карих глазах бушевала целая буря — шок, надежда, страх, и что-то такое хрупкое и обнажённое, от чего у Маши перехватило дух.

Время остановилось. Звуки леса — пение птиц, шелест листьев — исчезли. Остались только они, смотрящие друг на друга, как на призраков, явившихся из кошмара друг друга.

Потом Маша, преодолевая оцепенение, огромным усилием подняла дрожащую руку. Ей нужно было убедиться. Коснуться. Понять, не подкинул ли ей мозг последнюю, самую изощрённую галлюцинацию на прощание.

Её пальцы, холодные и неуверенные, коснулись его щеки. Прошли по колючей щетине, ощутили под кожей резкую скулу, влажность недавно пролитых слёз у внешнего уголка глаза. Кожа была тёплой. Рука дрогнула, но не отдернулась.

Он настоящий.

Воздух, который она не замечала, что задерживала, вырвался из её лёгких с тихим, сдавленным стоном, в котором смешались все эмоции сразу.

— Кассиан… — прошептала она, и её вернувшийся голос прозвучал хрипло, неузнаваемо, но это было её первое за долгие месяцы слово, сказанное не врачу, не себе в тетрадь, а ему.

И он… он улыбнулся. Сквозь ту самую влагу на глазах, сквозь усталость и боль. Широкая, неловкая, по-мальчишески счастливая и одновременно горькая улыбка, от которой что-то ёкнуло и расплавилось у неё внутри.

Он тоже, словно наконец поверив, что она не мираж, не дух, а плоть и кровь, внезапно, резко подхватил её на руки. Крепко, как тогда в подземельях, но теперь не от страха, а от немыслимого облегчения. И закружил.

Слабый, больной, измождённый — закружил прямо на крыльце старого бабушкиного дома, смеясь тем самым, знакомым, немного хриплым смехом, в котором теперь звучали и слёзы.

А Маша, вцепившись в его куртку, прижавшись лицом к его шее, где пахло дымом, озоном и просто — им, наконец позволила себе поверить. Хрупкая надежда вспыхнула ярким, ослепительным пламенем, сжигая мрак и боль.

Он нашёл её. Он был настоящим.

И её мир, который рухнул, дал трещину и почти рассыпался в прах, в этот миг начал собираться заново. Вокруг этой точки — вокруг него.

Когда он наконец остановился, всё ещё держа её в объятиях, он прижал лоб к её виску. Его дыхание было горячим и неровным.

— Нашёл, — прошептал он хрипло, и в этом одном слове была целая история отчаяния, поиска и победы. — Чёрт возьми, Мэри… я тебя нашёл.

Маша не могла говорить. Она лишь прижималась к нему, чувствуя, как ледяная пустота внутри тает, затопляемая тёплой, живой, невероятной реальностью этого мгновения.

Он осторожно отпустил её, держа теперь за руки, словно боялся, что она вновь исчезнет.

— Как? — выдавила она наконец, её голос был сиплым от слёз и безмолвия. — Как ты… здесь?

Кассиан (настоящий, живой Кассиан!) провёл рукой по лицу, и в его глазах мелькнула тень той бури, через которую он прошёл.

— Это долгая история, — сказал он, и его голос обрёл привычную ей твёрдую, немного уставшую нотку. — И не для улицы. Внутри расскажу. Если, конечно, твоя бабушка не поставила защиту против