Дело 13. Проклятая ассистентка - Аманда Бард

Аманда Бард

Дело 13. Проклятая ассистентка

Глава 1

Две недели отпуска, взятые «для решения наследственных вопросов», оказались на удивление тоскливыми. Офис, где Маша проводила «лучшие» годы своей жизни, терзая клавиатуру и нервы ради прихотей начальника, остался в дымчатом прошлом. А настоящее было здесь — в старом бабушкином доме, затерянном в лесах Ленинградской области, в паре часов езды от шумного Петербурга, но будто в другом измерении.

Дом был таким, каким она его помнила с детства: тёмное дерево снаружи, пахнущее смолой и влажной землёй, и причудливая смесь уюта и лёгкой безуминки внутри. Резные полки, гнутые ножки у столов, подсвечники в виде химер. Бабушка, которую Маша ласково звала Сказочницей, всегда наполняла этот дом волшебством.

Воспоминания накатывали волнами, горькими и сладкими одновременно. Маша почти не помнила свою мать — та умерла, когда ей было пять лет. Причины всегда назывались туманные: «тяжёлая болезнь», «несчастный случай». Бабушка Арина растила её одна, перебравшись из этого лесного убежища в городскую квартиру, но каждые выходные они возвращались сюда, в логово.

Именно здесь, у камина, бабушка рассказывала свои невероятные истории — не стандартные сказки про Колобка, а мрачноватые, завораживающие легенды о мирах по соседству, о существах, прячущихся в тени, о зеркалах, являющихся порталами. Маша слушала, затаив дыхание, и тогда это казалось всего лишь плодом богатой фантазии чудаковатой, но бесконечно любимой старушки.

Теперь, после её внезапной смерти, волшебство выцвело, обнажив под собой что-то тревожное. Маша вспомнила их последнюю встречу, за пару недель до того рокового звонка из морга. Бабушка, всегда такая крепкая, жизнерадостная, несмотря на свои годы, выглядела постаревшей и измотанной. Её пальцы беспокойно перебирали край скатерти, а взгляд, обычно ясный и острый, стал затравленным, будто она постоянно кого-то высматривала в углах.

Она крепче обычного сжимала Машину руку, когда та уезжала, и прошептала странную фразу: «Помни про кулон, Машенька. Никогда не снимай. Мир тоньше, чем кажется, и в щелях живёт тьма».

Тогда Маша списала всё на старческие страхи. Теперь же эти слова отзывались в памяти зловещим эхом.

Маша взялась за уборку, как за ритуал прощания. Она вытирала пыль с замысловатых безделушек, перебирала книги с потрёпанными корешками, и с каждым днём чувствовала, как тишина в доме становится гуще, почти осязаемой. Она давила, становилась физически тяжёлой. По ночам ей чудились шорохи на чердаке — скрип половиц, будто кто-то неспешно расхаживал там в темноте. Она списывала это на старый дом, на ветер, на свои расшатанные нервы, но сон становился всё более тревожным.

И вот, её взгляд, уже в который раз, упал на люк на потолке в прихожей.

Чердак.

Всегда запертый на большой ржавый замок.

«Там только старый хлам, солнышко, только пылью покроешься», — отговаривала её бабушка, и в её голосе проскальзывала неподдельная тревога. Сейчас замок висел открытым, болтаясь на одной петельке, будто его вскрыли в спешке. Или будто её кто-то ждал.

Сердце заколотилось глухо и тревожно, отдаваясь в висках тяжёлыми ударами. Приставив шаткую стремянку, Маша отодвинула засов и толкнула люк. Он поддался с долгим, жалостливым скрипом, обдав её волной спёртого, ледяного воздуха.

Воздуха, в котором висели не просто пыль, а запахи — сушёных трав, воска и чего-то металлического, острого, как запах крови, смешанный со сладковатым ароматом тления.

Чердак был не кладовкой. Это была мастерская.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь запылённое маленькое круглое окно, выхватывал из мрака пугающие очертания. На грубых полках стояли ряды склянок с мутными жидкостями, где плавали смутные непонятные тени. Пучки странных растений, больше похожих на засушенных пауков или сведённые судорогой пальцы, свисали с балок, шевелясь от сквозняка, словно ещё живые.

На массивном столе, испещрённом тёмными пятнами и непонятными символами, будто выжженными раскалённым железом, лежали перья невиданных птиц, камни с вырезанными знаками, источающими лёгкое свечение, и разложенные в строгом порядке кости — слишком крупные и вытянутые, чтобы быть птичьими.

И в центре этого алхимического хаоса, будто на алтаре, лежала толстая кожаная тетрадь с потрёпанными уголками. Бабушкин дневник.

Маша подошла, чувствуя, как волосы на руках встают дыбом. Её пальцы дрогнули, когда она коснулась обложки. Кожа была на удивление холодной и живой на ощупь, пульсирующей едва уловимой вибрацией. Под дневником, будто ожидая своего часа, лежал конверт из плотной, пожелтевшей бумаги. На нём — её имя. Знакомый, вычурный почерк бабушки, но буквы казались торопливыми, почти испуганными, клякса в углу напоминала след от упавшей слезы.

«Моей ненаглядной Машеньке. Только для её глаз».

Разрывая конверт, Маша почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. Это был не просто листок. Это было письмо из могилы, последний крик из-за грани.

И с первых же строк, с обращением «Моя родная, моя единственная Машенька...», привычный мир Маши начал рушиться, как карточный домик, уступая место жуткой, незнакомой реальности, где её бабушка была не Сказочницей, а колдуньей, заключившей сделку с тьмой, последствия которой теперь приходится расхлёбывать ей.

Глава 2

«Моя родная, моя единственная Машенька.

Если ты читаешь это, значит, меня нет рядом, и ты, наконец, добралась до моего чердака. Прости меня, солнышко. Прости за все тайны, за все отговорки про «ненужный хлам». Я не могла рассказать тебе правду, я боялась. Боялась, что ты не поймёшь, что сочтёшь сумасшедшей, или, что хуже — что твой беззаботный мир рухнет под тяжестью моей глупости и того ужаса, что я за собой принесла.

Всю свою жизнь я рассказывала тебе сказки. Но самая страшная сказка, увы, оказалась правдой. И её главной героиней, и главной грешницей, была я.

Когда-то, давным-давно, я была молодой, глупой и невероятно жаждущей чуда девушкой. Реальный мир казался мне серым и тесным, клеткой без решёток. И в этом смятении я встретила Его. Не человека, Машенька. Никогда не думай, что это был человек.

Он был красивым, загадочным, знающим, но в его глазах плясали отблески чужих костров, а в тишине за его словами слышался скрежет. Он практиковал древние ритуалы, которыми щедро делился со мной, после которых у меня всё наконец получалось.

Сначала — мелочи: найти потерянное, привлечь внимание понравившегося парня. Но с каждым исполненным желанием в моей душе просыпалась жадность, пьянящая и слепая. А Он лишь усмехался и спрашивал шёпотом, пахнущим могильным холодом: «Что ты готова отдать?»

И вот, моя мечта, моя юная, наглая, слепая мечта, переросла все границы.