когда-либо чувствовал другого человека. Звуки, ставшие такими знакомыми, рассказывают мне все о ее настроении. Утренний грохот на кухне, лихорадочное царапанье цветных карандашей по бумаге. Если звук ее любимых телепередач о ремонте доносится из-под моей двери после полуночи, значит, у нее был плохой день в магазине. Она в хорошем настроении, если работает в своем сарае рано утром в субботу.

Как странно, что этот ритм приносит столько покоя.

Я использую этот крем уже почти полгода, а шрам все еще ужасно выглядит. Он резко контрастирует с моей светлой кожей.

Дни в больнице, недели восстановления и панические атаки. Эти недели возвращаются каждый раз, когда я смотрю на неровный шрам, тянущийся вниз от пупка. Постоянное напоминание о том, насколько я слаб. О том, как близок был к тому, чтобы оставить Джеки и мать одних.

Я должен вытряхнуть эти темные мысли из головы. Я отказываюсь признавать, что мог потерять. В офисе я заполнял время работой, и именно этим я хотел заниматься сейчас.

Вместо этого я застрял в этой удушающей тишине, борясь с неразумным влечением к женщине, которая вторглась в мое пространство и разум.

Тихий звук привлекает мое внимание, и слишком поздно натягивать футболку. Я стою с голым торсом в одних пижамных штанах, когда дверь распахивается, и заспанная Элиза замирает на пороге.

— Ой, извини, — хрипит она. — Я думала, ты все еще…

Ее губы приоткрываются от удивления, когда ее взгляд падает на красную линию, пересекающую мою грудь.

Кровь приливает к голове, и меня захлестывает мгновенная ярость.

— Выйди!

Элиза медленно моргает, ее брови приподнимаются. Она первый человек, кроме моего медперсонала, кто его видит. Я не хочу слышать, что она хочет сказать. Это слишком. Мои легкие превращаются в камень.

— Я сказал, убирайся к черту, — рявкаю я, заставляя ее вздрогнуть. Я поворачиваюсь к ней спиной, вцепившись в раковину, пряча свой стыд.

Ее потрясенное лицо отражается в зеркале, прежде чем она поспешно закрывает дверь.

Мне требуется несколько минут, чтобы взять дыхание под контроль и собраться. Чувство вины уже сочится в мой желудок.

Я провожу больше времени, одеваясь и готовясь. Я уже слышу ее на кухне.

— Эй, Картер…

— Не о чем говорить, — я ни за что не буду обсуждать это с ней.

Она подходит ближе, на ее лице написаны беспокойство и замешательство.

— Но я…

— Не можешь ли ты хоть раз перестать меня доставать? — цежу я сквозь зубы, кровь шумит в ушах.

Ее лицо каменеет, глаза превращаются в щелочки.

Я ненавижу быть выставленным напоказ. Ненавижу, что она это увидела.

Элиза осторожно ставит эту чертову чашку чая перед моим стулом у маленького островка. Это ее смесь, которую она делала для меня, приготовлена так, как я люблю.

Раскаяние сокрушает меня, но я не знаю, что ей сказать. Это тема, о которой я никогда не говорю. Если бы мог, я бы стер это из своей памяти.

— Я иду на пробежку. Не жди меня, — я не могу заставить себя взглянуть на нее.

Пробежка по лесу мало успокаивает бурю, бушующую внутри меня. Когда я возвращаюсь, дом, по счастью, он пуст. То, как она дает мне пространство — удар под дых, тем более чем больше я узнаю о ее жизни. Девочка, которая научилась избегать злых людей. Я не хочу быть тем, кого она боится. Она должна чувствовать себя в безопасности. Всегда в безопасности.

Я решаю прогуляться по Мэйн-стрит, рассеянно глядя на разноцветные витрины и людей, бродящих по улицам, пока не наступает ночь и маленький городок не погружается в тишину. Сидя на скамейке с видом на гавань, я разбираю свои эмоции по кусочкам, перебирая болезненные воспоминания, пока ночной холод не пронизывает мои кости.

На следующий день я с удивлением обнаруживаю Элизу на ее обычном месте. Ничто в ее поведении не выдает ее настроения, кроме взглядов, которые она украдкой бросает, когда я притворяюсь, что читаю.

Она прочищает горло, и я мгновенно напрягаюсь.

— Я хочу поговорить о слоне в комнате.

— Неужели это необходимо? — Мое сердце грохочет за ребрами.

— Прости, что ворвалась, — говорит она мягко, встречаясь со мной взглядом. — Я знаю, что люблю совать нос не в свое дело. Но я никогда не буду заставлять тебя говорить о том, чем тебе некомфортно делиться.

Жизнь с отцом научила меня держать все в себе. Он вдолбил мне в голову важность того, чтобы не давать другим оружия против себя, не быть уязвимым, потому что это могут использовать против тебя.

Искренность в этих теплых глазах заставляет меня хотеть рассказать ей. Сложить все к ее ногам, зная, что она не использует это, чтобы причинить мне боль. Это уверенность, от которой я не могу избавиться. Это неоспоримая правда, и она пугает меня. Никто никогда не имел надо мной такой власти.

Она решительно складывает кухонное полотенце и продолжает:

— Это все, что я хотела сказать. Я поеду на объект после работы. Финн хочет поговорить со мной о чем-то, — она морщится. — Надеюсь, это не очередная задержка.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, она уходит с мягкой улыбкой и подмигиванием, заставляющим меня усомниться в том, что я знал о себе, когда незнакомый жар заливает мои щеки.

День проходит в тумане тяжелых облаков сомнений и решений, кружащихся в моей голове, пока металлический скрип ее так называемого грузовика не пронзает тишину. Всякая нерешительность исчезает, и я позволяю себе следовать за той невидимой нитью, что ведет меня к Элизе.

Этот более теплый вечер вывел ее на качели, где она листает один из своих журналов о ремонте.

Качели скрипят под моим весом, и Элиза встречает меня с тихим весельем. Я ценю то, что она оставляет мне пространство, чтобы говорить, если я захочу.

Легкое покачивание, шум леса и ее запах снижают мое давление.

— Это был обычный день в офисе, — я смотрю на верхушки деревьев, качающиеся под яркими звездами. — Обычный спор с Джозефом. Я устал, но это было обычным делом — долгие часы работы, — я вдыхаю через нос. — Он донимал меня, что я никогда не беру выходных, и говорил, что я не могу контролировать все аспекты бизнеса, потому что это сведет меня с ума.

Следующая часть — самая трудная. Я говорил об этом только с врачами.

— Сначала я не почувствовал боли, я был так взвинчен, — меня перегревало, но я думал, что это злость на Джозефа.

— Давление становилось все сильнее, пока тяжесть в груди не стала невыносимой. Вот