мы вновь обнаруживаем прозу, радикально иную по стилю в сравнении с переполненным прилагательными и гиперболами «Пиром в аббатстве». Блох удачно экспериментирует с техникой потока сознания, представляя нашему вниманию видения, мучающие героиню-девушку ночью и днем:

Но вся эта круговерть не прекращалась, и, когда тетя Мэй проходила мимо постели, мне казалось, что ее фигура сплющивалась в тень или в одно из тех существ, или она заходилась громким звуком, который был громом с улицы, а тетя на самом деле спала, и хотя она слышала гром, тот бы ненастоящим, все было ненастоящим, кроме тех существ. Дело было в том, что ничего не было настоящим, кроме тех существ (168).

Видения убеждают родных и друзей героини, что с ней что-то не так в психологическом отношении, однако вновь оказываются основанными на вполне реальных созданиях, вторгшихся в ум девушки. В конечном счете они и уносят героиню в космос. За два года до сочинения рассказа Блох написал свой первый роман в духе психологического хоррора без сверхъестественных элементов – «Шарф» [235](1947). В дальнейшем писатель на протяжении своей карьеры будет поочередно обращаться к историям о сверхъестественном и к психологическим триллерам, периодически совмещая атрибуты жанров. «Невыразимая помолвка» как раз олицетворяет такое слияние. Автор тщательно воссоздает сознание, утрачивающее человечность под влиянием внешних сил. И даже здесь ощущается влияние Лавкрафта. «Шепчущий во тьме» дает о себе знать через «глубокий жужжащий голос» (166), который девушка слышит, а также в развязке, где после того, как ее тело покидает этот мир, все, что остается от героини, – ее лицо. Впрочем, Лавкрафту не отдают должную дань уважения в части сочетания сверхъестественных и психологических начал в хорроре. Именно это прекрасно удалось наставнику в «Мгле над Иннсмутом» и, вероятно, также в «Тени безвременья», и Блох, возможно, черпал вдохновение в обоих произведениях.

В «Тетради, найденной в заброшенном доме»[236] (Weird Tales, май 1951) используется примерно тот же стилистический прием, который мы только что обнаружили в «Невыразимой помолвке». Рассказчиком выступает малообразованный мальчик, а не всезнающий рассказчик. Психологического анализа здесь не так много, и ужасающее недопонимание лавкрафтовских шогготов – один из их числа в рассказе изображается как древесный дух – привело Рэмси Кэмпбелла к аналогичной ошибке в раннем сюжете «Дупло среди леса» («Призрачные истории», 1957/58). В любом случае мы убеждаемся, что лавкрафтовские концепты можно адаптировать для совсем иной идиомы. Но и в «Тетради» Блох, вероятно, хотел сымитировать новоанглийский диалект, к которому Лавкрафт активно обращается на страницах «Картины в доме», «Ужаса в Данвиче» и «Мглы над Иннсмутом».

«Страх из Пещеры головорезов»[237] (Fantastic, июнь 1958) интересен тем, как криминальный или приключенческий сюжет сплетен со сверхъестественным. Основные детали рассказа родились, вероятно, еще в 1933 году, ибо Лавкрафт упоминает, что одна из историй Блоха связана с «идеей обнаружения Твари в трюме давно утонувшего корабля с сокровищами» (LB 26). Это, в сущности, и составляет ядро «Страха». К тому времени Блох полностью овладел стилистикой изображения крепких малых, которая ему сослужит отличную службу в повести «Мертвый бит» [238](1960). Автор наделяет красочными характерами трех главных героев: Говарда Лейна, притомленного повседневностью писателя, который пытается взбудоражить себя поисками подводных кладов, Дона Хэнсона, верзилу, которого не интересует ничего, кроме денег, и Дену Дрейк, подвергаемую жестокому обращению девушку Дона, которая остается со своим любовником ввиду отсутствия каких-либо более существенных целей в жизни. Я не понимаю, почему эта история попала в «Таинства Червя»: здесь нет вообще аллюзий на Мифы, а замечание Роберта Прайса, что Хэнсон – «некая современная вариация на Овидия Марша» (218), представляется неубедительным. И все же даже здесь есть примечательная отсылка к Лавкрафту. Ближе к концу сознание Лейна захватывает безымянное подводное существо, и писатель отмечает: «Потому что я уже был частью его, а оно – частью меня» (249). Любой осведомленный читатель вспомнит, как трогательно Роберт Блейк говорит о слиянии своего ума с умом аватара Ньярлатхотепа в «Обитающем во мраке»: «Я – оно, а оно – я…» (CF 3.479). Одной фразы достаточно, чтобы показать, как Блох продолжает ключевой мотив истории наставника в собственном творчестве.

Генри Каттнер (1914–1958) вышел на связь с Лавкрафтом в феврале 1936 года. В последующий год они обменялись примерно десятью письмами. Каттнер дебютировал в Weird Tales с «Кладбищенскими крысами»[239] в мартовском номере 1936 года, но писателем он тогда был сравнительно начинающим. В следующие три года Каттнер написал с дюжину восходящих к псевдомифологии Лавкрафта сюжетов, частично отрецензированных старшим коллегой.

Основные «добавления» Каттнера в состав Мифов, если так вообще можно выразиться, сводятся к «Книге Иода» и разнообразным злонравным существам вроде Иода и Ньогта. Иод впервые упоминается в «Тайне Кралица»[240] (Weird Tales, октябрь 1936) и описывается, наряду с Югготом, Ктулху и Йог-Сототом, как «источник, [которому] поклоняются за пределами внешних галактик» (8). Нам такое пояснение не слишком в помощь, особенно в свете того, что сюжет посвящен лишь возрождению мертвой плоти и, соответственно, не имеет существенных связей с мифологией Лавкрафта. «Книга Иода» же впервые фигурирует в «Колоколах ужаса»[241] (Strange Stories, апрель 1939). Нам становится известно, что это издание в переводе Иоганна Негуша хранится в Библиотеке Хантингтона и что это «отвратительно страшный том древних изотерических формул, с которыми все еще связаны необыкновенные легенды. Говорят, что сохранился только один экземпляр оригинала, написанного на дочеловеческом Древнем языке» (151). Что следует понимать под «Древним языком», можно только гадать. Впрочем, тайной остается и то, как усердный Негуш умудрился им овладеть, чтобы перевести книгу. Судя по всему, последующий отрывок из «Книги Иода», где говорится о «Мрачном Немом, что обитает под землей на берегу Западного океана» (152), отсылает нас к Иоду, и, соответственно, последний – некое морское существо. В сюжете видны попытки обыграть раннюю историю Калифорнии (предпосылкой развития сюжета является коллекция колоколов, погребенных на территории штата Хуниперо Серрой, одним из испанских первооткрывателей региона среди выходцев из Европы). Но весь эффект испорчен тем, что Каттнер пробует вызывать ужас у читателей постоянными повторами звука «Бам-м-м!». В более поздней «Охоте»[242] (Strange Stories, июнь 1939) Иод, называемый «Охотником за душами», предстает перед нами во всей красе:

Тот грешный фантом не представлял собой однородное создание, а состоял из отвратительно бессвязных частиц. Необычные минеральные и кристаллические формирования неумолимо сияли сквозь чешуйчатую, полупрозрачную плоть, и вся целостность этих наслоений была озарена вязким, ползучим светом, который страшным ореолом окружал чудище. Водянистая жижа сочилась из перепончатого тела и капала на крышу машины, и, покуда слизь стекала вниз, ужасающие конечности, напоминающие части растений, слепо корчились в воздухе, издавая жадные до пищи высасывающие звуки (177).

При всей напыщенности прозы