и покровителя. Что бы там себе ни думал Морис, как бы ни убеждал себя, будто на суде сможет сказать: «я подписал под давлением» — епископ такого не простит. Для его преосвященства это будет предательством.

Но не подписать… Не подписать — значит остаться в той же связке. На будущем разбирательстве это легко истолковать как попытку покрыть преступление. И тогда Морис пойдёт на костёр, как соучастник его преосвященства.

— Что будет со мной после того, как мы покинем схрон? — затравленно спросил Морис. Всю напускную уверенность с него словно ветром сдуло.

— Независимо от вашего решения, вы, визитарий, всё ещё являетесь задержанным и подозреваемым в торговле запрещёнными товарами на основании показаний, данных Гастоном Пелле. Поэтому вас доставят в храм настоятеля Этьена для предварительного заключения. Дальнейшую вашу судьбу решит суд.

Морис сглотнул. Кадык у него дёрнулся, будто застрял. Страх и злость переплелись во взгляде так плотно, что уже не разобрать, чего больше.

— Развяжите меня. Я подпишу, — наконец тихо произнёс визитарий. — Но с пометками «с содержанием ознакомлен, происхождение предметов мне неизвестно» и «будучи задержанным агентом Инквизиции Эллади Фиром».

Последние слова он произнёс чуть громче, словно эти пометки ещё могли послужить щитом.

Я кивнул Мигелю, и вот уже свободными и трясущимися руками Морис ставит свою подпись и следом пометки. Перо несколько раз царапнуло пергамент, оставляя кляксы. Визитарий сердито стирал их краем ладони, но от этого документ выглядел лишь хуже.

Ниже, как я и говорил, все засвидетельствовали, что Морис поставил свою подпись добровольно, никакого давления на него не оказывали и выгод не предлагали. И мы покинули схрон, а затем и руины.

Свежий ветер приятно обдувал лицо, а солнце уже клонилось к закату.

— Какие дальнейшие указания, агент? — спросил десятник.

— Выдвигаемся к храму настоятеля Этьена. Ночевать под открытым небом я не хочу.

— На месте будем заполночь, — предупредил Мигель.

Я махнул рукой.

— Да без разницы. Я хочу нормально помыться и поспать в кровати. Да и Мориса нужно в камере разместить.

А ещё мне требовалось хотя бы несколько часов, в течение которых не придётся принимать решения, способные отправить кого-нибудь на костёр. Этого вслух я, разумеется, не сказал.

— Понял, агент, — ответил десятник и принялся отдавать приказы своим бойцам.

Что мы близко к храму, я понял по возобновившейся ментальной коррекции. Наверное, Мигель доложил настоятелю, что мы возвращаемся. Пришлось немного потерпеть, но как только впереди показались ворота храма, я громко, чтобы все слышали, произнёс:

— Слава Владыке, добрались!

А после демонстративно собрал «Амулеты ментальной связи (F)» и сложил их в специальную коробочку для артефактов.

Мигель отдал короткие приказы страже на входе, и Мориса повели в камеру под своды нижнего яруса. Визитарий на пороге обернулся, однако посмотрел не на меня, а на темнеющее небо за стенами храма. Возможно, пытался запомнить последний закат, увиденный не сквозь решётку.

Я же, отмахнувшись от оформления бумаг и сказав «всё завтра», поднялся в отведённые мне покои. Сбросил с себя пропитанную потом и кровью одежду, помылся и, чувствуя, как дрожь в пальцах наконец стихает, рухнул на жёсткую кровать. Хотелось обдумать случившееся, разложить всё по полочкам, убедить себя, что я действовал правильно. Но стоило закрыть глаза, как мысли рассыпались, и сон поглотил меня.

* * *

С утра, приведя себя в порядок, я первым делом отправился в канцелярию. После вчерашней дороги тело ныло, однако шесть часов сна, подкрепленные «Ускоренным Отдыхом (F)(5/5)», сделали своё дело: голова стала ясной, а сомнения удалось загнать достаточно глубоко, чтобы они не мешали работать. В канцелярии меня встретил брат Мартин и его пожилой коллега.

Я протянул все накопленные за время расследования бумаги писарю.

— Прими оригиналы на хранение под опись. А также сделай мне две копии каждого документа.

— Две?

— Одна для меня, вторая — для Ордена. Пора сдавать промежуточный отчёт в Инквизицию.

— Вас понял, господин агент, — ответил Мартин и, немного замешкавшись, добавил: — Вам нужно подписать акт задержания и размещения визитария Мориса Пелле. Тут такое дело: он же действующий визитарий епископа, буквально полномочный представитель его преосвященства. У нас нет права его задерживать, а тем более заключать под стражу.

Мартин говорил осторожно, подбирая каждое слово, и всё время поглядывал на пожилого писаря. Тот старательно изображал глухоту.

Ну кто бы сомневался, что настоятель Этьен даже грамма ответственности на себя брать не станет. Не удивлюсь, если он ещё и сообщение епископу отправит о происходящем. Правда, каким-нибудь кружным путём, чтобы оно пару недель, а лучше месяцев, добиралось до его преосвященства.

— Давай свои бумаги, — кивнул я писарю.

Я внимательно ознакомился с документами. Содержимое бумаг было простым: если что, во всём виноват Эллади Фир. Я лишь усмехнулся и подписал: свидетелей того, что я делаю, достаточно и без всяких документов. Другое дело, что достигнутый результат в виде обнаружения флакона эликсира D+ ранга оправдывает все мои действия.

Мартин составил полный список полученных от меня бумаг и выдал опись с печатью храма и своей личной подписью.

— Брат Мартин, проведи меня к Морису. И пишущие принадлежности захвати, нужно его допросить.

— Как скажете, господин агент.

Брат Мартин повёл меня вниз по узкой винтовой лестнице. Факелы на стенах едва освещали ступени, воздух становился сырым, пахло плесенью, железом и старым камнем. Мы спустились глубоко — туда, где даже эхо шагов звучало приглушённо, словно само подземелье не хотело выдавать чужие секреты. С каждым витком лестницы дневной свет оставался всё дальше, а вместе с ним — привычные правила мира наверху.

У тяжёлой дубовой двери, ведущей в камеру визитария, я остановился.

— Подожди здесь, — тихо сказал я. — Хочу поговорить с заключённым наедине. Может, смогу его убедить сотрудничать по-хорошему.

Мартин замер, в его глазах мелькнуло беспокойство, но он не возразил. Я толкнул дверь и вошёл.

Камера была маленькой и сырой, с единственным узким окошком под потолком. Морис сидел на грубой деревянной лавке у дальней стены. Он поднял голову, когда дверь скрипнула, и в его глазах вспыхнуло сразу всё: ярость, страх, ненависть и отчаянная попытка сохранить хоть какое-то достоинство.

За ночь он заметно осунулся. Волосы прилипли ко лбу, одежда измялась, но спину Морис всё ещё держал прямо. Осанка — последнее, что оставалось у него от прежнего положения.

— Агент Фир, — хрипло произнёс он.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Несколько секунд молча смотрел на Мориса. Я пытался понять, сколько в нём ещё осталось визитария епископа и сколько уже появилось обычного человека, запертого в сырой камере.

— Моё