учись, а если нет, то хватит отлынивать от дел по хозяйству, займешься фермой.” Я без проблем поступил, и мы переехали жить в город. А там уже я вступил в “Dangerous” и понеслось.

Тёплый душевный разговор.

Многочисленные яркие фото в тяжелом семейном фотоальбоме.

Аромат жареных яиц и свежезаваренного чая с полевых травок.

Уютная семейная обстановка.

И мне больше не кажется, что я лишняя в этом доме.

“Анют- анют” каждые две минуты щебечет женщина, а я в её голосе слышу маму.

“Анют” — так звали счастливого ребёнка.

А потом появилась “Анна”, и это имя уже значило лишь, приглашение на очередной разговор, после которого обязательно текли слезы и саднила щека.

Я уже не ждала возвращения “Анюты”, поэтому в лицее представлялась всем Энн. Это имя было не такое родное как Анюта, но и не такое безликое как Анна. Энн искала любовь, но больше не верила в неё так сильно как Анюта, но все же хотела чувствовать, в отличие от окаменевшей Анны.

И вот меня снова называют Анютой, кормят праздничным пирогом и обнимают на прощание с просьбой приехать ещё.

Обычно меня просили не отсвечивать.

Сдавшись эмоциям, слезинки текут одна за одной.

Ведь сейчас я не одна. У меня есть Дан, его тётя, Тоша, Мия и Ви, даже, наверное, Пума, и, конечно, Сеня и его родители. У меня есть дом, где меня ждут. Пусть он старый, как у тёти Любы и Сени, или в лесной глуши, как у Чернова, но он есть.

— Энн, ты чего? — взволнованно спрашивает Пантера, когда возвращается, проводив свою гостью.

— Я просто счастлива до слез… — бормочу я, не давая выхода своим психологическим травмам.

— Я знаю, что сделает тебя ещё счастливее… — очень загадочно тянет Пантера.

Подхватывает меня на руки и усаживает на колени. А затем, не сводя с меня глаз, прижимает к себе и начинает укачивать.

— Моя маленькая Энн снова решила довести меня до бешенства, — цедит Дан, когда я прячу все ещё текущие слезы в его футболку. — Если ты хочешь поговорить, шмыгни носом один раз. Если хватит поцелуя, чтобы успокоить тебя, шмыгай два раза.

— Ты fool, Чернов, — выпаливаю я, понимая, что совсем не хочу говорить. Мне слишком хорошо и комфортно в объятиях своего парня и совсем не хочется вывалить все то, что испортит этот момент.

Я предпочитаю забыть прошлое. Отказаться от отца, как он этого и хотел, но при этом обзавестись ощущением семьи и любви.

— Скрипка, в моей голове уже как минимум сотня способов, как успокоить тебя…

— И все горизонтальные?

Глаза парня скептически сужаются, и грудь несколько раз дёргается от нервного вдоха.

— Ты издеваешься надо мной? — шипит парень приближая ко мне свое лицо, а потом поясняет. — Энн, мы одни, и я могу не удержаться, если ты так будешь на меня смотреть…

— Как так? — хочется спросить, но зачем, если я и сама знаю ответ. А точнее чувствую его покалыванием на губах.

— Мне нужен поцелуй, — вот о чем просит мой взгляд.

— А если не удержусь я? — смущенно хихикаю я.

— Это будет лучшим подарком на мой день рождения…

Глава 48

Ann

Мне никак не утихомирить то, что творится внутри меня. Потому что я точно не понимаю, что это.

Наверное, это страсть и возбуждение, которое как стихийное бедствие распространяется по телу мощнее и мощнее с каждым поцелуем.

— Дан… Богдан! Можно я буду так тебя называть? — увожу разговор в другую сторону, потому что меня пугает скорость, с которой мы с Черновым отдаем себя друг другу. Дан согласно кивает, таким образом, отвечая на мой вопрос. — Богдан, что ты хотел, чтобы я тебе подарила, если бы я знала о твоем дне рождения заранее.

— Ты решила окончательно добить остатки моего самообладания, Скрипка? — с соблазнительной хрипотцой в голосе рычит парень. — Что я могу хотеть, если ты рядом?

Дан сжимает меня в объятиях, утыкаясь носом в шею. Тянет воздух, обжигая мою кожу своим дыханием, а потом сладко мурлычет:

— Энн, я хочу только тебя…

Ох…

Прикрываю глаза, и легонько наклоняю голову, давая парню возможность коснуться меня губами, а потом и вовсе проложить невесомую дорожку из поцелуев, достигая губ. Робею от такой нежности, несвойственной Чернову. Мне привычнее, когда Дан ведет себя как настоящий хищник.

Поэтому я без угрызений совести дергаю его за усы, дразня.

— Богдан, а если я хочу подарить тебе что-то другое. Чему бы ты обрадовался?

Губы парня срываются с моей кожи и он изучающе всматривается в выражение моего лица.

— Что еще, кроме тебя? — задает вопрос иначе, не сводя с меня горячих шоколадных глаз.

Хитрец!

Давлюсь смешком и продолжаю игру:

— Предположим, что “да”. Чтобы ты хотел на память обо мне?

— Что значит “предположим”? — начинает Дан, но тут его словно осеняет, и он задает вопрос, который, по-видимому, волнует его куда больше. — Что значит “на память”? Скрипка! Ты же не собираешься оставить меня одного?

Даже если это потребовалась бы, не смогла бы. Ни за что не смогла бы оставить Чернова, ведь он — самое ценное в моей жизни, то, за что я буду бороться со всем миром.

Но я слишком суеверна, чтобы сказать “никогда”, поэтому приобнимаю парня и шепчу:

— Я с тобой…

Пантера делает глубокий вдох облегчения и набрасывается на мои истерзанные губы, поглаживает шею большим пальцем и медленно опуская меня на диван.

— Энн, покажи… Дай почувствовать, что мы реальны, что это не моя разыгравшаяся фантазия. Позволь мне в полной мере осознать, что ты моя, — несмело чеканит парень, нависая надо мной.

Сосредотачиваюсь на его словах, пытаясь, как можно ярче представить, что это значит.

Прикрываю глаза и представляю, как моё тело будут ласкать тёплые большие ладони, как губы будут целовать кожу на шее, как язык будет проникать ещё глубже в мой рот.

Мне хватает этих фантазий и близости парня, чтобы почувствовать тяжесть внизу живота.

— Скромность тоже не твой конёк, Богдан. Я думала, ты все-таки попроси какую-нибудь безделушку. Например, футболку с моим автографом…

— Энн, если ты ещё не готова, то можешь прямо сказать мне об этом, — не поддается на мою игривость парень. — Тогда просто соберёмся и уедем в Москву. Будем ходить на свидания, держаться за руку и тренировать мою выносливость. Потому что находиться вот так близко с тобой — это насилие. Я не мазохист, Энн, чтобы так издеваться над собой.

— Я тоже не садистка.

Дан замирает, словно раздумывает над моими словами. Такой собранный