Жидкость растеклась почти как вода. Я коснулась ее кончиком деревянной лучины и нанесла крошечную точку на кожу старого ожога, где чувствительность была ниже. Настоящий концентрат быстро дал бы побеление и онемение. Появилась только прохлада.

Евсей перехватил мое запястье.

- Вы с ума сошли? Кислотой на руку!

- Было бы кислотой, вы бы сейчас оказались правы.

Я вытерла кожу спиртом и водой. Ульяна поднесла бутылку к свету.

- На дне ничего.

- И не должно быть осадка. Дело в другом. Откройте вторую.

- Не стану портить запасы из-за вашего представления, - сказал Евсей.

- У нас люди с открытыми ранами.

- А у вас обвинение именно из-за пропавшей кислоты. Очень удобно найти теперь плохую партию.

Прачки перестали работать. Данила опустил взгляд. Слух о Кирилле шел впереди меня даже в помещении, где кипела вода.

- Открывайте, Евсей Яковлевич, - произнес Герман от двери.

Он пришел без сюртука, в чистой рубахе и жилете. Сажа исчезла с лица, волосы оставались влажными после умывания. Никаких следов беспомощности после тяжелого дня. Он успел проверить цех, переодеться и вернуться туда, где был нужен.

Аптекарь срезал второй сургуч.

Раствор оказался таким же. В третьей бутылке запах чувствовался сильнее, но реакция оставалась слабой. Из шести проверенных емкостей только одна содержала вещество, похожее на заявленную концентрацию.

- Могли перепутать на складе, - сказал Евсей. - Вода для разведения хранилась рядом.

- В запечатанных бутылках с фабричным сургучом? - спросила я.

- У торгового дома большой склад.

- Тогда партия должна быть отозвана, а поставщик предупрежден.

Герман взял одну бутылку, поворачивая этикетку к лампе.

- Сколько таких поступило?

- Два ящика. Второй почти израсходован.

- На ком?

Евсей промолчал.

- Список, - сказал Герман.

- В аптеке.

- Принесите.

Пока аптекарь ходил, я проверила кипение и попросила прачек подготовить отдельный котел для загрязненного белья. Старшая, женщина с красными руками, покачала головой.

- Угля лишнего не дадут. Управляющий прошлую неделю норму урезал.

- Кто урезал?

- Фрол Данилович. Бумага приходила.

Герман услышал.

- Норму вернут. Для лечебницы уголь выдавать без ограничения до конца аварийных работ.

- Без ограничения они и баню отопят, - заметила прачка.

- Если баня понадобится для мытья раненых, отопят.

Она одобрительно кивнула. Герман не торговался из-за ведра угля и не изображал щедрость. Просто исправил распоряжение, которое мешало делу.

Евсей вернулся с книгой выдачи. Страницы были разграфлены, строки заполнены мелким ровным почерком. В августе партия поступила, затем бутылки выдавали в перевязочную, операционную, мужскую палату. Возле нескольких записей стояла подпись Варвары.

Я смотрела на собственную фамилию, написанную чужой рукой. Память не отзывалась.

- Вот, - аптекарь ткнул пальцем. - Варвара Сергеевна получила шесть бутылок. Две за неделю до операции Кирилла Алексеевича. Одну после.

- После его смерти? - спросила я.

- Утром того же дня.

Герман закрыл книгу ладонью.

- Достаточно.

- Нет, - сказала я. - Какой номер партии у тех бутылок?

- Тот же, - ответил Евсей.

- И вы не проверили содержимое, когда больной умер от заражения?

Аптекарь покраснел.

- Причину установили врачи. У Кирилла Алексеевича была тяжелая рана.

- Я спрашиваю о растворе.

- Не проверил.

Герман отвел меня в коридор прачечной. Там было прохладнее, капли на окне дрожали от работы котлов.

- Чего вы добиваетесь?

- Чтобы Громова не перевязали грязной простыней и водой вместо антисептика.

- Вы прекрасно понимаете вопрос.

- Тогда задайте его без загадок.

Он сжал челюсть.

- Восемь месяцев вы отказывались объяснять, куда делась кислота. Теперь за один вечер находите плохие бинты и разбавленную партию. Вы строите защиту из того, что доступно в лечебнице.

- Если бы я строила защиту, выбрала бы менее опасный способ. Например, слезы.

- Прежняя Варвара не плакала передо мной.

- Значит, у нас есть хоть что-то общее.

Ответ прозвучал резче, чем следовало. Он не был человеком из зала суда, которому можно бросить остроумие и уйти. В его брате сейчас не было абстракции. Кирилл умер в этой лечебнице, и каждый пузырек для Германа оставался частью той ночи.

- Я не знаю, почему Варвара молчала, - сказала я уже спокойнее. - Не помню, куда она дела кислоту и брала ли вообще. Но раствор разбавлен сейчас. Бинты использованы сейчас. Если я промолчу, чтобы не выглядеть слишком удобно невиновной, следующий больной заплатит за вашу последовательность.

- За мою?

- Вы хотите, чтобы новые факты не меняли старый приговор. Так проще.

Герман отступил на полшага.

- Проще было бы не видеть вас у операционного стола.

Он ушел прежде, чем я нашла ответ. Это была первая его фраза, в которой ненависть прозвучала не как уверенность, а как усилие.

В книге выдачи нашлась еще одна деталь. Номера бутылок шли последовательно, кроме трех строк возле даты смерти Кирилла. Там номер был вписан позже, более темными чернилами. Ульяна принесла старую ведомость из перевязочной. В ней партия совпадала.

- Этой бутылкой пользовались для последней перевязки? - спросила я.

Ульяна провела ногтем по строке.

- Да. Варвара Сергеевна велела взять новую. Я принесла из аптеки.

- Вы открывали?

- Евсей открыл. Я разводила по мерке.

- Запах помните?

- Пахло карболкой. Только тогда все ею пахло. Пол мыли, руки мыли, белье полоскали.

Слишком много сильных запахов, слишком много месяцев. Ее память не могла стать анализом.

- Кто еще был в палате?

- Кирилл Алексеевич, вы, я. Позже Фрол Данилович заходил. И Герман Алексеевич, но Варвара Сергеевна его выгнала.

- Почему?

- Кирилл Алексеевич бредил, а братья начали спорить. Вы сказали, больному нужен покой.

Герман мог услышать это как попытку скрыть слова Кирилла. Фрол тоже слышал бред.

Я закрыла ведомость.

- Все проверенные бутылки запереть в прачечной. Не в аптеке. Ключ у вас и у меня.

- У вас ключа нет, - напомнила Ульяна.

- Значит, один у вас. Надежнее.

К полуночи простыни прокипели и высохли настолько, насколько позволял жар возле котлов. Павла готовили к операции. Я успела съесть миску жидкой каши, выпить сладкий чай и полчаса посидеть, подняв ноги на табурет. Тело перестало дрожать.

В лечебнице стало тише. Не спокойно: из палат доносились стоны, Данила ходил проверять Митину трубку, носильщики шептались у печи. Но поток пострадавших закончился.

Я вернулась в прачечную за первой связкой бинтов. Дверь со двора была приоткрыта.

Ульяна запирала ее при мне.

Внутри не