- Женат? - спросила я, пока Ульяна разрезала штанину.

- А то, - прошептал он. - Пять ртов дома. Не считая тещи.

- Тещу считать обязательно.

Уголок его рта дернулся. Это был не юмор ради остроумия. Мне нужно было понять, способен ли он слышать, и дать ему зацепиться за обычную жизнь.

- Как зовут жену?

- Дуня.

- Будете рассказывать Дуне, как спорили с врачом. Сейчас дышите спокойно.

Пристав остался возле двери. Герман стоял за его плечом и не входил, пока я не сказала:

- Раз вы намерены наблюдать, вымойте руки и держите лампу. Или отойдите.

- У меня есть люди для лампы.

- Ваши люди сейчас носят раненых.

Он снял сюртук, закатал рукава и подошел к умывальнику. Движения были уверенными, без демонстрации. Намылил кисти до предплечий, подождал, пока Ульяна польет воду из кувшина, и взял лампу. Пристав остался снаружи, явно решив, что хирургический стол охраняет лучше цепи.

Эфир подействовал неровно. Степан несколько раз закашлялся, дернул плечом, затем обмяк. Я ослабила жгут на несколько секунд, чтобы увидеть источник. Из глубины раны ударила алая струя.

- Зажим.

Данила подал не тот.

- Другой. С длинными губками. Вот этот.

Пальцы нового тела слушались хуже моих. Приходилось учитывать чуть меньшую длину кисти, непривычный угол запястья. Я не могла позволить себе злиться на это. Взяла сосуд, наложила лигатуру. Кровь перестала наполнять рану.

- Пульс? - спросила я.

- Частый, - сказала Ульяна. - Слабее стал.

- Данила, меньше эфира. Герман Алексеевич, лампу ниже, но не над простыней.

Он подчинился без спора. Свет лег в рану. Повреждение оказалось тяжелым, но чистым: осколок металла перерезал артерию и раздвинул мышцы, не раздробив кость. Мы промыли, убрали видимую окалину, перевязали сосуд. Крови вернуть было нечем. Оставались тепло, покой, вода маленькими порциями после пробуждения и надежда, которую нельзя обещать как результат.

Когда наложили последний шов, Герман спросил:

- Он выживет?

- Операцию пережил. Дальше зависит от потери крови, чистоты раны и того, чем его будут перевязывать.

- Это означает да или нет?

- Это означает, что я не знаю.

Он принял ответ, хотя не понравился. Степана перенесли в палату. Ульяна пошла готовить следующего, а я на несколько секунд прижалась ладонями к краю стола. В чужом теле дрожали мышцы спины. Перед глазами поплыли серые точки.

Герман поставил лампу.

- Вы сейчас упадете.

- Не сейчас.

- Это приказ организму?

- Просьба. Он пока не понял, что может отказать.

Он молча подал стакан воды. Я выпила половину и вернула. Благодарность за воду не означала примирения, но отказываться из принципа было бы глупо.

Во дворе стало еще теснее. Ульяна успела найти красную тесьму, желтую ленту от коробки и кусок черной шерсти. Я велела привязывать красную к тем, кому помощь требовалась немедленно, желтую к тем, кто мог ждать, черную к умершим и тем, чьи повреждения не оставляли шанса при наших средствах.

Слово «черная» вызвало крик.

- Вы его живого списали! - женщина в платке вцепилась в рукав Данилы. - Он же дышит!

На земле лежал мужчина с разрушенной нижней частью живота. Дышал он коротко, глаза оставались открытыми. Пульса на запястье не было. Каждая попытка перенести его усиливала кровотечение.

- Как его зовут? - спросила я.

- Федот. Муж мой.

Я опустилась рядом. Федот повернул голову на голос жены.

- У нас нет возможности остановить это кровотечение, - сказала я. - Если понесем его в операционную, он умрет там, а двое других не дождутся помощи.

- Так пусть ждут!

Кто-то из рабочих поддержал ее. По двору пошел гул. Люди видели цветные ленты и быстро поняли их смысл. Красная стала знаком ценности, черная казалась приговором по бедности или знакомству.

Герман вышел на ступени.

- Отойдите от врача.

- Вашей жене легко чужими мужиками разбрасываться! - крикнула женщина.

Он побледнел, но не повысил голос.

- Решения принимает Варвара Сергеевна. Не по фамилии и не по должности. Я видел повреждения Федота в цехе. Кто хочет помочь, несите воду и освобождайте проход. Кто мешает, покинет двор.

Он не сказал, что доверяет мне. Он сказал людям подчиняться врачу. В эту минуту этого было достаточно.

Я велела перенести Федота под навес, положить рядом жену и дать небольшую дозу морфия, если препарат найдется. Она смотрела на меня с ненавистью. Я не пыталась убедить ее, что поступаю правильно. Правильность не возвращала мужа.

- Я побуду с ним, - сказала Ульяна.

- Нет. Вы нужны в операционной.

Ульяна сжала губы. Она тоже понимала цену выбора.

- Тогда Олимпиаду позову. Она в столовой служит, руки крепкие и язык не сладкий.

- Зовите.

Мальчика с поврежденной грудью звали Митя. Ему было семнадцать, не шестнадцать, и он два месяца как женился. При каждом вдохе шея напрягалась сильнее. Перкутировать грудь в шумном дворе было бессмысленно, но в операционной я услышала разницу: слева дыхание почти не проводилось.

- Возможно, воздух сдавливает легкое, - сказала я Даниле. - Если ошибусь, сделаем хуже.

Он кивнул, белый до губ.

- Что нужно?

- Троакар. Тонкий. Спирт. И не смотрите на меня так, будто я уже знаю исход.

Митя цеплялся пальцами за край стола.

- Резать будете?

- Небольшой прокол между ребрами. Больно будет, но сейчас вам и без него плохо.

- Жена во дворе?

- Найдем после.

Я обработала кожу и ввела троакар выше края ребра. Сначала ничего. Еще несколько миллиметров, и воздух вышел с тихим шипением. Митя судорожно вдохнул. Цвет лица не изменился мгновенно, но дыхание стало глубже.

Данила выдохнул вместе с ним.

- Не радуйтесь раньше пациента, - сказала я. - Фиксируйте трубку. Наблюдать постоянно.

- Но ему лучше.

- Ему не так плохо. Это разные вещи.

Павла пришлось оставить ждать. Кисть была укрыта влажной тканью и зафиксирована на дощечке. Он лежал в коридоре, ругался на носильщиков и требовал воды.

- Смочить губы, не поить, - сказала я. - Операция будет долгой.

- Успею до ужина? - спросил он.

- Нет.

- До завтрака?

- Если будете продолжать, оставлю вас без расписания.

Он хмыкнул и закрыл глаза. Ругаться у него еще были силы.

В палате мы осмотрели тех, кто мог ждать. У одного оказался закрытый перелом голени, у другого глубокие ожоги спины. Мужчина, жаловавшийся на слепоту, начал различать свет после промывания глаз. Окалина обожгла веки и роговицу,