но глазные яблоки не были разрушены. Я велела держать его в темноте и не позволила Даниле капать неизвестный раствор из синего пузырька.

- Доктор Лисицкий всегда дает, - возразил он.

- Что внутри?

- На этикетке написано «глазные капли».

- Это назначение, а не состав.

Данила покраснел и убрал пузырек.

Ближе к вечеру Митя снова начал задыхаться. Трубка забилась кровью. Мы прочистили ее, изменили положение и добились выхода воздуха. Его молодая жена стояла в дверях, прижав обе руки ко рту. Увидев ее, Митя попытался подняться.

- Лежи, дурак, - сказала она сквозь слезы. - Я только замуж вышла, второй раз денег на свадьбу нет.

Он улыбнулся и тут же закашлялся. Живой разговор сделал для него больше, чем любое обещание врача.

Федот умер под навесом, пока я занималась Митей. Олимпиада Суханова закрыла ему глаза и привела жену в пустую комнату столовой. Я узнала об этом от Ульяны, когда готовилась к операции Павла.

- Она вас видеть не хочет, - сказала старшая сестра.

- И не должна.

- Вы сделали что могли.

- Для него я почти ничего не сделала.

- Для остальных сделали.

Я не ответила. Такие слова легко превращались в оправдание, если повторять их слишком часто.

Герман стоял у окна коридора, разговаривая с мастером Захаром Нечаевым. Услышав о смерти, он снял часы с цепочки, посмотрел время и записал в карманную книжку. Не сумму и не номер. Имя Федота, число и фамилию жены. Потом велел конторщику выдать семье деньги до похорон.

Я отметила это против воли.

Для Павла требовалось больше света и чистого полотна. Ульяна принесла из шкафа аккуратные свертки, перевязанные бечевкой.

- Эти не брали во двор, - сказала она. - Чистый запас.

Я развязала верхний. Полотно было белым, выглаженным, без явной грязи. Поднесла к окну и увидела возле сгиба желтоватое пятно. Не кровь. След высохшего отделяемого, плохо отстиранный и спрятанный внутрь.

Развернула второй сверток. Еще два пятна, мелкие темные точки, нитка от старого шва.

- Откуда это?

Ульяна побледнела.

- Из запечатанного шкафа. Ключ только у аптеки и доктора.

Я взяла третий сверток, не раскрывая, и понюхала. Под слабым запахом мыла оставалась кислая сырость использованной ткани.

- Не трогать голыми руками, - сказала я. - Весь запас убрать отдельно. Никому не выдавать.

- Тогда Павла нечем перевязывать.

- Режьте простыни. Кипятите снова.

Герман подошел, увидел разложенное полотно.

- Что теперь?

Я показала ему пятно.

- Это не чистые бинты. Кто-то сложил старую ткань внутрь, выгладил и запечатал как новую.

- Ошибка прачечной?

- Возможно. Но если такой тканью перевязывали Кирилла, ваша жена могла идеально провести операцию и все равно потерять больного.

Он посмотрел на свертки так, словно они заговорили голосом мертвого брата.

Я передала Ульяне ножницы.

- Режьте все простыни, кроме тех, на которых лежат люди. Громов ждет.

Глава 3. Вода вместо кислоты

Простыни закончились на двенадцатой полосе.

Ульяна держала в руках то, что еще утром было хорошим льняным бельем, и смотрела на меня с укоризной хозяйки, заставшей гостя за разделкой скатерти.

- Осталось две на женской половине, - сказала она. - И одна в комнате для важных больных.

- Важных у нас теперь нет. Есть чистые и грязные.

- Попечительница губернского общества приезжает, всегда в той комнате ночует.

- Если приедет сегодня, дадим ей желтую ленту и место под навесом.

Ульяна фыркнула и продолжила резать. Возражать она не перестала, но руки двигались быстро. Полосы падали в медный таз, Данила связывал их по десять и относил в прачечную.

Павел ждал операции в малой палате. Мы дали ему немного морфия, насколько позволяла сомнительная аптечная ведомость, и укрыли двумя одеялами. Кисть оставалась теплой. Я проверяла ее каждый раз, проходя мимо, и каждый раз Павел спрашивал одно и то же:

- Не передумали?

- Пока нет.

- А я почти уговорил себя на пилу.

- Уговаривайте на сон. Он полезнее.

Оперировать грязной тканью было нельзя. Ждать до утра тоже. Поэтому заводская прачечная стала продолжением операционной.

Она находилась в пристройке за лечебницей. Там стояли два котла, корыта и тяжелый деревянный каток. Влажный жар оседал на лице. Три прачки молча наблюдали, как врач в испачканном переднике проверяет, действительно ли вода кипит, а не просто дымится.

- Крышки есть? - спросила я.

Старшая прачка указала на жестяной круг возле стены.

- Этой только малый накроется.

- Накройте малый. В нем бинты. В большом инструменты и нити, но следите, чтобы вода не переставала кипеть.

- Нити расползутся, - сказала Ульяна.

- Некоторые расползутся. Поэтому сварим больше, чем нужно.

Привычного автоклава не было. Я пыталась не вспоминать блестящие кассеты, индикаторные полоски и людей, отвечавших за стерильность до того, как хирург входил в зал. В этом мире проверкой служили пар, часы и человеческая добросовестность. Последнее уже подвело лечебницу.

Данила принес инструменты в закрытом тазу.

- В аптеке кислоты почти нет, - сообщил он. - Евсей Яковлевич говорит, новую партию не распечатывали без доктора.

- Пусть распечатывает при нас.

- Он обидится.

- Если раствор настоящий, обида пройдет. Если нет, она меня не тревожит.

Аптекарь явился через четверть часа. Невысокий мужчина с аккуратной бородой нес деревянный ящик, прижимая его к груди. На нем был чистый серый халат, застегнутый до подбородка. Взгляд остановился на разрезанных простынях.

- Это имущество лечебницы.

- Именно поэтому оно используется в лечебнице, - сказала я. - Открывайте.

Евсей поставил ящик на стол, извлек гвоздодер и начал снимать крышку. Не спешил, но пальцы дважды соскользнули.

Внутри лежали бутылки темного стекла, разделенные стружкой. На каждой бумажная этикетка, сургуч на пробке и номер партии. Выглядело надежно.

- Получено в августе, - сказал Евсей. - От торгового дома Бестужева. Концентрированная карболовая кислота. Разводить положено перед употреблением.

- Кто принимал?

- Я. Как всегда.

- Пробу делали?

Он посмотрел так, будто я спросила, пробовал ли он кислоту за обедом.

- Печать поставщика есть.

- Значит, нет.

Я выбрала бутылку с целым сургучом. Евсей сам срезал печать и вытянул пробку. Запах был, но слабый. Фенольная резкость должна была перебить пар, мыло и мокрое дерево. Здесь же приходилось подносить горлышко ближе.

- Не вдыхайте глубоко, - предупредила я Данилу.

- А сами?

- Я уже сделала глупость за нас обоих.

На стеклянную пластинку вылили несколько капель.